Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 30 – Халлгримур Хельгасон

— Ну, ну, Боец! – тягуче проговорил он, и пес тотчас угомонился. – Ну, друг любезный, вы путь держите из фьорда или во фьорд? – спросил мужик Геста. Это был мужчина во цвете лет, крепкий, хорошо сложенный, совсем как звезда национальной сборной новых времен, – а вот подбородок у него был необычайно мал для такого носача; и эту его черту носила и его дочь со своей неказистой красивостью. В его голосе звучали громадное спокойствие, громадная уравновешенность, а все же в глубине – как на жестком дне – там слышались и нотки горя: за истекший месяц этот человек потерял троих детей.

Гест объяснил, куда идет, и поинтересовался, можно ли здесь переночевать. Он сказал, не подумав – этот вопрос оказался неожиданностью и для него самого. Здесь заговорил его фаллос, а ему было наплевать, к каким последствиям привела прошлая ночевка в этом доме. И следующая фраза уже была готова: «Мне так хочется переспать с вашей дочерью, она ведь еще жива?» Но тут мозг одержал верх над обитателем ширинки и заставил его умолкнуть.

— Я на телеграф иду.

За спиной у паренька день испускал дух, гора за долиной впитывала его свет как губка, у этих гор все внутренности были набиты днями, неделями, веками. Как удивительно: эта земля поглотила уже столько угасающих зорь – и все равно человек называл каждый день «новым», ведь их так мало было отпущено на его долю, что он привечал их все таким образом, даром что речь шла о самом древнем на земле явлении.

Гестово сердце трепетало от нетерпения и страха, когда хозяин привел его в бадстову к своим домочадцам. Хозяйка, повернувшись к нему спиной, склонялась над асками на передней кровати, чуть дальше вглубь помещения сидели работники: женщина с общипанными волосами и двое мужчин – молодой и постарше, которые пересмеивались сквозь поломанные зубы; а в самой глубине бадстовы сидели пожилые супруги – и оба вязали. Красы Ангельской было нигде не видать, но здесь находились они все – хуторяне, которых не было дома, когда он ночевал в этом доме в прошлый раз. Хозяйка взяла с подноса еду и подала ему; ее лицо было черно от дыма, как это часто бывало у тех, кто трудился в очажной кухне, а здесь, вдобавок, на нем оставило отпечаток горе.

Гест осторожно осведомился о том, как распространился дифтерит – из уважения к людям, давшим ему кров, он назвал его просто «болезнь».

— На хуторах в передней части долины детей почитай что вовсе не осталось, – ответил хозяин, положив конец дальнейшим разговорам на эту тему.

Гест ничего не стал говорить о своей семье, а о походе его больше не расспрашивали. Когда он насытился, показалась девушка – та, которую он мысленно окрестил Красой Ангельской, – в свитере землистого цвета, и уставилась на него с неописуемым равнодушием. Она уселась возле работника постарше, взялась за вязальные спицы, а после этого на гостя уже не глядела. Она была вовсе не ангел, теперь он видел ясно, а просто самая что ни на есть обыкновенная девушка из народа, носатая, с маленьким подбородком, но от ее безучастности ему стало больно: она вела себя так, словно между ними ничего не было! И тут Гест принялся обвинять самого себя в том, что на самом деле просто выгрезил это все из своих мечтаний, да-да, когда он бродил в этих местах, его ощущения были искажены, а значит, он и не обладал ею, то была игра воображения! Любовь – отрава, ей сопутствуют бред и галлюцинации. И шестьдесят зеленых гляделок в зале.