Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 27 – Халлгримур Хельгасон

Вышло так, что Гест и его семейство обосновались на сегюльфьордской акулоловной шхуне «Слейпнир», той самой, которую Гест навестил в нежном возрасте во время предполагаемой поездки в Новый свет. Судно, знававшее лучшие годы, сейчас находилось в собственности Товарищества «Крона» и стояло на берегу перед магазином. И сейчас многих призвали, чтоб спустить сей корабль на воду, чтоб он вышел в море с обитателями Прибрежного на борту. Чтоб поднять на борт старую Грандвёр, потребовалось трое человек, потому что она уже почти не могла ходить, – зато без конца осыпала эту затею бранью, фухала да фыркала и винила во всем «нагулянного ребенка». Гест этого слова не слышал с самого Нижнего Обвала.

Они устроили семью в каюте: Сньоульке выделили самую лучшую койку для нее самой и малыша, который дремал у нее на руках, раскрасневшись: укол, по-видимому, не принес пользы. Она сидела над ним, не смыкая глаз, словно гусыня над последним птенцом, и постоянно всхлипывала:

— Олли мой родной!

Лауси посчитал самым разумным устроить престарелую Грандвёр в матросской каюте, и ее положили там на койку, чтоб она спала одна, так что она могла осыпать ребенка проклятиями сколько душе угодно. А Лауси с Гестом устроились в штурманской, на верхней и нижней койках; эту каморку соорудили недавно, и поэтому она была чуть пригоднее для житья. А в остальном вся эта проплеванно-черная деревянная симфония провоняла рыбьим жиром, потом и мочой.

Они встали на якорь в Затоне, на этом чумном корабле, окрашенном в черный цвет, мягко покачивавшемся на ночных волнах. В первую ночь Гест долго лежал без сна на верхней койке, носом почти в перегородку, вдыхал вонь и думал о способах заражения. Оудальсфьорд был пропитан этой болезнью – или он заразился после разговора с женственным телеграфистом? Нет, очевидно, он подцепил болезнь с верстака Красы Ангельской, когда склонился там над тремя крошечными трупиками. А может, из той копны сена? От самой девушки? Чем больше он думал о своих похождениях в Оудальсфьорде, покачиваясь на сегюльфьордских волнах, тем меньше был уверен, что это все происходило на самом деле. Разве это не был всего лишь сон? Галлюцинации и игра воображения путника, идущего сквозь длинную темную долину? Она буквально привела его под уздцы на сеновал, а затем – внутрь самой себя, словно его «струмент» был шприцем врача, а сама она терзаема недугом. В их солежании с ее стороны не наблюдалось никаких признаков любви, кроме разве что поцелуев, из ее лица можно было вычитать лишь слова «так надо». Нам «надо» это сделать. А почему? Кто поймет женщин? – вспоминалось ему выражение Лауси.

Но очевидно было лишь одно: проморгав левый глаз малыша из-за неведения и халатности, Гест сейчас промаргивал всю его жизнь из-за каких-то двадцати крон.

— Олли мой родной! – слабо слышалось из соседней каюты.

В коридоре между кают спал пес Папа, положив голову на лапы, на морде у него было написано волнение, уши навострены, он был словно отец в коридоре роддома. А кошку по имени Мама они оставили в Прибрежном, чтоб она стерегла кладовую от мышей.

А как же дети в пасторской усадьбе? Он же стоял там в дверях, она передала ему деньги, их пальцы соприкоснулись? Как это вообще передается? С этим… как его… женским соком? (Такое слово он услышал от парней в магазине.) Ах, все эти любовные чувства, помеченные болезнью и смертью? А может, он влюблен? А в кого? В Красу Ангельскую? Во фру Мандаль? Нет, первая из них – игра воображения, а вторая – всего лишь объект поклонения, а если он кого-то и любит, то Ольгейра!