Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 25 – Халлгримур Хельгасон

Здесь сверху падала капля света. Гест не обратил внимания на его источник, потому что девушка снова устроилась посреди луча – посреди копны. Ничего прекраснее он никогда не видел. Впереди были губы, и сам текущий миг ясно говорил: ему следует поцеловать этого ангела. Что он и сделал. Раньше он не целовался – раньше он не жил, это было ни с чем не сравнимо, там были и мягкость, и касание, и она – этот немой ангел, который наконец возговорил: их языки повели возвышенную беседу. Он прервал поцелуи, чтоб проведать свою прошлую жизнь: проверить, по-прежнему ли он в этом мире, – и снова взглянул на это произведение искусства, которого сейчас коснулся своей душой.

Она развернула свое одеяние, а Гест, затаив дыхание, наблюдал, как заголяется ее шея и перетекает в грудь; ее кожа была бела, как вареная треска, майка палева, как овечья шерсть. И она обхватила его руку и завела под майку, и его пальцы стали осваивать там ландшафт – незнакомую землю, горячую, божественную, и в его ладонь что-то легло.

У него было ощущение, будто она – его жена.

Она снова поморщилась, когда он приготовился, и еще раз, и застонала, когда он вторгся в ее лоно. Он сделал ей больно? Он отступил – но ей того не хотелось, она ухватила его за стоящий, твердый, как дерево, уд, направила его в нужное место, а потом все морщилась и морщилась, пока не лопнула плева, да только она не плевала, а закусила губу, стиснула зубы, опять закусила губу, и снова поморщилась, и сильно поморщилась; а Гест был – одно сплошное чудо, сияющее чудо на чуждом берегу, с пылающим факелом, погруженным в прорубь жизни, а она… она принялась за дело. В самый разгар его взгляд случайно упал на овчарню: за процессом наблюдали шестьдесят зеленых глаз. На этот спектакль зрителей набился полный зал.

Те дети умерли, теперь они с ней сами были детьми – единственными, оставшимися на свете, и он обещал зачать ей троих детей одним махом. Он почувствовал, как ее венерин бугорок выжимает из себя все, чем обладает.

По окончании действа он улегся в ее объятья, притянул к себе свои штаны и заснул. И снились ему сказка в долине и сотня детей. Любовь нема, а жизнь говорит «ме».

Он проснулся один в темноте и не понял, где он находится, но ощутил присутствие неведомых шерстяных зверей. Смесь безмолвного говора и прохладного тепла. И тут он вспомнил ангела, который морщился, миг вне жизни, приключение в пути. Он подтянул штаны, затянул потуже ремни, нашарил сапоги, а на дворе все еще было темное утро. Он пробрался вон сквозь блеющую овечью толпу и потянулся. Чуть дальше по склону виднелся деревянный фасад светлого цвета, накренившийся вперед. Тотчас навстречу ему начало двигаться лающее светлое пятно; оно голосило, надсаживая легкие, а в промежутках рычало. Он попытался успокоить собаку, но получилось плохо, и он убежал по промерзшей полоске туна чуть ниже от дома; а над ним вздымался рассвеченный звездами небесный купол: мириады капель семени господнего ярко сияли.

Очевидно, поднялся он среди ночи: в мире все никак не рассветало; он оставил позади собаку, он прошел вдоль ручьев и речек до самого водораздела, но потом, как ему показалось, слишком долго плутал на перевале. Но когда он проходил мимо негостеприимного хутора старика и старухи, начал брезжить рассвет. И весь день погода благоприятствовала ему, но, когда он вышел на Сегюльфьордский перевал, повалил такой густой снег, что Гесту стало трудно держать глаза открытыми: на них разом уселся десяток ледяных бабочек, шевелящих крыльями. Два часа он высиживал и ждал окончания этого представления и порядочно продрог, когда бабочки превратились в мух, мухи – в комаров, а комары – в ничто. Тот самый каменистый участок весь выбелило, и от этого он стал еще более труднопроходимым, и путник пробирался по нему, как паук по мраморной крошке.