Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 245 – Халлгримур Хельгасон

Преподобный сидел, пригнувшись, под градом упреков супруги, смотрел на сентябрь за окном, – дождеглазый, потрясенный. Его статья, которую он сам считал стилистически безупречным и совершенно заслуженным пинком для толстяка-сплетника, вызвала реакцию, прямо противоположную той, на которую он рассчитывал, задевшую его за живое даже сильнее, чем сама статья Бальдвина.

С должности преподобный Ауртни не ушел, но в следующие недели постарался сосредоточиться на добрых делах: как и прежде, хлопот было чрезвычайно много. Но как бы родня, хреппоправитель и прихожане ни пытались его подбодрить, радость в его глазах погасла. «Сегюльфьордский король-солнце» – ух! Боль от удара, который ему в свое время нанесли нелестные отзывы музыкальных критиков, с новой силой вспыхнула в душе, и эта старая плесень смешалась с новой, свежей горечью, и смесь вышла неаппетитная.

Для пожилых и солидных нет ничего хуже, чем когда юный и многообещающий плеснет ему в лицо яду – ведь они полагают, что в этом плеске и заключается пресловутый «суд времени», – великого потока, текущего вперед, воплощающегося в новых поколениях – тех, которые отметают предыдущие. Каждое поколение презирает своих предшественников, ведь оно считает себя лучше (с присущим человечеству самосохранительным высокомерием), но боится тех, кто придет вслед за ними, потому что знает: они его потопят. Защитная реакция в данном случае: постоянно возрастающее раздражение всем молодежным, которое под конец переходит в ворчливость и брюзгливость: мол, молодежь ничего-то не знает, ничего-то не умеет, ничего, что в жизни необходимо, у нее нет. Впоследствии к этому добавляется зависть, что молодежь строит свое будущее на фундаменте, который воздвигли старшие поколения своим потом, слезами и голыми руками. А этой молодой поросли все бесплатно, она залезла старикам на закорки и оттуда ругает обладателей этих самых закорок.

Преподобному Ауртни вспомнилась виса, приписываемая Лауси с Обвала:

О своей посмертной участи беспокоились не все, но преподобный Ауртни был в числе тех, кто беспокоился: он соприкоснулся с бессмертием, когда подготавливал свое обширное собрание исландских народных песен. И несмотря на всю критику, он считал, что уже застолбил себе место в зале истории.

Так что сейчас его беспокойство было продиктовано опасениями, что из этого величественного зала его теперь изгонят. Одна маленькая оплошность перечеркнет весь его великий труд. Он забыл, что никто не достигает бессмертия без споров; когда пытаешься выплыть из реки времени, другие всегда пытаются утянуть тебя на дно. Так что лишь немногим удается выбраться из воды и вытащить свое наследие на берег, откуда оно станет видно всем, кто поплывет по этой реке в будущем.

Преподобный Ауртни и днем, и ночью только и думал, что о Бальдвине Эйдссоне. Как у влюбленного предмет его любви не выходит из головы, так и у ненавистника все помыслы сосредоточены на ненавидимом.

А вот Бальдвин думал отнюдь не только о пасторе. Кто идет в атаку – видит сотни целей, кто обороняется – видит одну лишь пулю, летящую в него.

Осень в Сегюльфьорде была, по обыкновению, короткой, примерно восемь дней, а затем нагрянула зима во всей своей мощи. В первый день сентября горы полностью побелели, а в середине месяца налетела метель с севера, ударил лютый мороз – и для Эйрикова дома это стало серьезным испытанием. Славная плита в кухне у Маульфрид не справлялась со стужей, которая на третий день заморозила старуху. Строго говоря, Грандвёр умерла среди ночи, а наутро ее нашли в постели замерзшую.