Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 248 – Халлгримур Хельгасон

Но вы, может, приглядите ради меня за этими женщинами, я им решил оставить свою квартиру, когда уеду, не могу я смотреть, как королева селедки становится такой… она же совсем как свечечка стала, а Халльдоура-то, со своим-то корпусом роскошным, – она просто вся одеревенела.

Да, да, я уеду, а здесь меня держит только бочка с золотом; слушай, я видел, ваша старуха-то умерла, когда я за картиной заходил. Давайте, я вам оплачу гроб и похороны, и поминки тоже, что угодно, мне эти деньги поскорее сплавить нужно. И да, мальчик мой, топите печку получше. Вы же знаете: искусство мороза не выносит!

Тут Эйрик заметил за окном лицо. Это Бальдвин возвращался домой из редакции, вместе с Хансом и Ингивельд, в осенних сумерках, на чердак «Кино-Кафе».

Это здание было первым во фьорде домом из бетона – волшебного материала, благодаря которому можно было возводить среди города скалы; дом насчитывал два этажа и чердак. На этажах потолки были высокие, а окна большие, а в торцовых стенах окон не было вовсе, они были слепые. Существовала идея возвести на Главной улице непрерывный ряд домов, и «Кино-Кафе» должно было быть первым в этом ряду. Архитектор, строивший этот дом, Фридтьоув Хансен, посоветовал соорудить на заднем дворе вместительный кинозал – отсюда и пошло название дома. Сразу за внешним крыльцом шла вдающаяся в здание площадка, а на ней три двери, одна из которых вела в кафе – это была массивная стеклянная дверь, первая в этих северных краях.

Аферист помахал редактору, а тот в ответ кивнул и быстро вошел в кафе, а Ханс и Ингивельд остались ждать в открытых дверях. «Добрый вечер!» – Бальдвин занял место за столом, сосредоточил взгляд на всей компании, но разговаривать стал с одним Эйриком.

— Ну, что у нас сегодня: «Эйрик и народ», или «Христос насыщает голодных»?

— Ха-ха, рад вас видеть, дружище, сейчас весь город только и говорит, что о вас с пастором Ауртни!

— Да, он далековато зашел. Будто он – сам Франц Фердинанд, а я какой-то Гаврило Принцип! – весело ответил редактор и быстро осмотрелся вокруг. За другими столами почти никого не было, лишь у окна сидел бочкообразный норвежец с женщиной в исландском национальном костюме. – Конечно, я его высоко ценю, он во всех отношениях человек выдающийся. Но деньги кого угодно испортят. Кстати, а что там насчет статьи, которую вы нам обещали, про нашего славного купца?

— Наш Тони расщедрился и столько мне заплатил, чтоб только я не писал этой статьи, что вам подобную сумму не осилить!

Засим раздался могучий смех с обеих сторон. Ингивельд у входа попрощалась и ушла в среднюю дверь, за которой помещалась лестница, ведущая на верхний этаж. Ханс поплелся в кафе, снял перчатки. Тут Бальдвин заметил Геста, сидящего с нелепым выражением над полупустой коньячной рюмкой.

— О, кого я вижу! Голубок влюбленный с острова Хнисей! – Бальдвин шагнул к нашему герою, нагнулся над ним, так что его вихры затряслись над тучным лбом, и выпалил: – Вам наверняка известно, что она – дочь единственной в истории Исландии женщины, которая съела своего мужа. Людоедка она, собственного супруга лопала! А известно ли вам, что сия девица таит у себя во чреве: – Редактор поднялся и положил руки на свое выпирающее брюшко. – Хуторскую хижину! Ха-ха!

Гест опешил, на миг рухнул в прежнюю колею, забыв новообретенное счастье, но сориентировался, – и все в мгновение ока. Как высочайшая красота и вопиющее безобразие могли уживаться в одной женщине?