Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 251 – Халлгримур Хельгасон

Их объятья были исполнены смысла, глубоки и искренни, и отстояли далеко от всякой похоти. Гесту они казались почти священными – короткий эпизод длинной церемонии, а еще казалось: благодаря им они постепенно становились женатой парой. После он прижимался своей щекой к ее горячей щеке, потом долго ждал, а после этого они целовались – крепко, но в этом поцелуе была не страсть, а верность и ответственность, неожиданная зрелость. От нее приятно пахло, и этот запах, сосредоточенный, как казалось, за правым ухом, напоминал ему мягкий аромат дымка. Он был даже еще слаще, чем аромат копченого окорока от Маллы. Гест представил себе кусок ценной заморской древесины, принесенный морем, просоленный, горящий в сарае для сушки рыбы в чистом и свежем морском воздухе. Анна – благородное дерево, которое прибило волной к его берегу, а ведь выросло оно на соседней кочке. Он будет заботиться о ней, познакомится с ней, будет любить ее полностью. Как хорошо жить, когда ты наконец нашел себе спутника! Он больше не отринет своего счастья. Она больше не заплачет от его слов. Он больше не увидит, как она уходит!

В том, что касается любви, тогда они оба умерли, а сейчас у них началась загробная жизнь, совершенно непохожая на то, что они знали раньше. Каждая мелочь была бриллиантом, самый крошечный огонек – волшебным царством, они смотрели на руки друг друга за повседневными делами, смотрели как зачарованные, словно на всемирно известные пальцы на фортепианной клавиатуре, занятые исполнением прекрасной музыки, а не домашних обязанностей. Она каждый вечер ждала его: в кухне, на ступеньке, на пороге, в кровати, и они целых пять минут целовались. В юго-западном углу чердака трепетало легкое дыхание. Он целый день думал о ней: щеке, губах, глазах, их взгляде, о том, что она сказала, как улыбалась, он обрел целый мир, полный движений, прядей, смеха, мыслей. Гест увидел жизнь в ином свете. Конечно, она бывала трудная, скверная, студеная, холодная, и все-таки это была сама жизнь, в своей самой священной сути, не зависящая от обстоятельств, – целый дворец волшебства.

Они сейчас переживали такие же дни, как Эйнар и Гвюдни в Перстовой хижине – буквально в двух шагах от Стейнунн с Эйнаром в Хуторской хижине. Их счастье омрачалось только тем, что Ольгейр беспокоился, потому что мальчишки на Косе во весь голос рассказывали, что Анна – дочка людоедки, и боялся, что она слопает их всех, а в придачу и собаку, и кошку, и дом.

— А может, нам во вторник пожениться? – ни с того ни с сего сказал Гест, лежа под своим одеялом на чердаке. На полуночной улице завывал полярный ветер.

— Во вторник?

— Да, когда старуху отпоют.

— Свадьба и похороны вместе? А это разрешено? – рассмеялась Анна своим чистым красивым голосом, который он слушал и не мог наслушаться.

— Разумеется, нет. Я просто так сказал. Хочешь за меня замуж?

— Да!

Он перевернулся со спины на бок и посмотрел на нее, лежащую в другой кровати, а она поступила так же. Он вытянул руку, а она – свою, они сцепили пальцы и так поплыли в ночь – две новообрученные лодки.

Старую Грандвёр хоронили в пасмурный вторник. Похороны были малолюдные, правда, Гест думал, что народу придет еще меньше. В церкви грели скамейки десятеро человек, не считая пастора, подручника и двоих пророков со Старого хутора, которые еще были живы и до сих пор ходили прощаться со своими сверстниками. Посреди церемонии на заднюю скамью приткнулся Эйрик Х. Б. Магнус Пустолодочный, которого сейчас лишь два зуба отделяли от почетного титула Магнус Пусторотый и который с годами потолстел, подурнел, стал словно ходячий красный кирпич с белоснежной шевелюрой. Ему удавалось скрывать свое нечистое нутро от всех, кроме собственного тела и своей экономки Стейнхетты. Она в конце концов ушла от него в одно темное утро, и никто не знал, то ли она утопилась в море, то ли уплыла в Норвегию. (Еще одно исчезновение женщины в этих краях, о котором никто никуда не заявил.) Так что подручник остался в одиночестве и запер свои прегрешения в стенах своей души и своего молчания, и там внутри они без конца грызли его, искажая его внешний вид. Во всех странах насильники и мучители старятся лишь двумя способами: либо в итоге становятся симпатичными пухлыми семьянинами, либо – если у них нет возможности перенести свои прегрешения на потомков и других близких – одинокими и некрасивыми.