Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 254 – Халлгримур Хельгасон

— Эйрик, садитесь здесь!

Лауси прошел в зал в своих овчинных башмаках, держа картуз у груди, словно молитвенник; один взгляд на него, смотрящего на ломящийся от кушаний стол, можно было приравнять к целому семестру университетского курса по истории Исландии. Гест улыбался. Две давние подруги Анны, сестры из Смятенного, Сьёпн и Сигни, не попавшие в церковь из-за хлопот в хлеву, пришли, разодетые в пух и прах.

Анна еще раньше шепнула им, что похороны будут не совсем обычные, а сейчас они обе только и знали, что хлопать в ладоши при виде платья, букета и кушаний, а лица у них были как у лачужников, угодивших в королевский дворец: все такое невероятное. А вот там сидит сам пастор, а рядом знаменитый Эйрик Хрень-Брень – как он на долгоножку похож, со своими ногами-ходулями! – а в углу стоит Оле Нэсс, наклонив голову по причине низкого потолка в этом подвале (про него шутили, что он туда помещается только в лежачем положении), пока его жена – сама Диана! – разносит угощения. Как это все стало возможно?

— Гест с ним знаком, – объяснила Анна, имея в виду Эйрика.

И подруги, Сьёпн и Сигни, заерзали и запрыскали. Их собственные свадьбы будут совсем не похожи на эту, их справят в хлеву, в лучшем случае дома во дворе, и, может, дадут пригласить собаку из Гвендовых домов. Их отец, Саймюнд из Смятенного, все еще, как и прежде, ворчал и сетовал, что у него вся жизнь превратилась в «каторгу тройняшечную»; правда, после внезапной смерти третьей сестры, Соулей, он немного подобрел. Невеста Анна, не переставая, давала сестрам повод для новых прысканий, стоя перед ними в своем славном платье, и поднимала ногу, давая им полюбоваться датскими кожаными туфлями. Она с улыбкой шепнула им, что Гест не знал, будто, мол, ее бывший, Йоун Утопленник, подарил их ей на рождение маленького Йоуна. Сестры не понимали, как себя вести, и пытались, как могли, подавить смех, но он брызгал у них сквозь пальцы, словно вода из треснувшей трубы. Гест повернул голову к этим бледным хихикалкам, но они успели превратить свою истерику в чистое ликование, когда Анна отдала им обеим свой славный букет. Тогда они стали, опустив голову, поглядывать на Скафти и Свенни.

Малле удалось привести с собой своего Сванберга, и они вместе приглядывали за мышонком Нонни, пока его мать очаровывала собравшихся своими ямочками на щеках и белой, как соль, улыбкой. Магнус Пустолодочный садиться не стал, а стоял при дверях, сильный и могучий, и напоминал старшему поколению покойного Марона, подручника скопытившегося пастора Йоуна.

Те, кто с наибольшим упорством сидел возле пастора Ауртни, получили от него хорошую порцию злобы и гнева. Пастору было трудно говорить о чем бы то ни было, кроме своей ссоры с юным редактором, выскочкой из Молочной хижины, Бальдвином Эйдссоном. Казалось, пастор буквально одержим им: он неистово пил и не слушал окружающих, когда они говорили ему слова поддержки и уверяли, что не надо было и слушать, что там этот Бальдвин вякает, мол, горожане все на стороне пастора. Оле Нэсс положил свою обширную мягкую медвежью лапищу на освященную спину и долго держал там, а Эйрик пытался развлечь Ауртни веселыми историями о похождениях Хедина и Ветлесена. Под конец застолья пришла одна из Эйриковых товарок, и ей налили рюмку коньяка. Маульфрид смотрела на это как баран на новые ворота.