Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 202 – Халлгримур Хельгасон

В Исландии сегодня тоже произойдет историческое событие: ближе к вечеру нация наконец выйдет на свет, тысячу лет просидев в одной и той же утробе – тысячу лет в одном пространстве! У дерновой землянки начнутся схватки, отойдут воды, проход расширится, земляной коридор раскроется, и после целых суток родильных мук наконец покажется головка: балки затрещат, кирпичики дерна разъедутся, камни покатятся, нация вытиснется наружу. Из земляной утробы по влагалищу, по коридору – к свету.

А там она разогнет спину и испустит ветры. Стряхнет с себя холодную дрожь, высморкает из ноздрей запах сырости и мочи. Возьмет постель свою и пойдет, а к вечеру заговорит, а наутро снимет подгузник. Но даже сто лет спустя она все еще не повзрослеет.

Другие народы вышли из пещер, доплыли до края света или ступили на Луну. Но ни один из тех шагов не был шире этого: когда исландский народ вошел в мир и переселился с земляных полов на деревянные, из торфяных ям в настоящие дома.

Народ, у которого условия жизни не менялись с самого Занятия земли в конце девятого века, стал осваивать свою землю вторично: перенесся из одной цивилизации в другую, пропустил оледенение, каменный век и бронзовый, галопом пробежал мимо Просвещения, перескочил через промышленную революцию – и шагнул прямо в залитую электрическим светом современность со всеми своими керосиновыми лампами да кухонными плитами.

От ночного горшка – сразу в реактивный самолет.

Народ перестал кормить огонь топливом времен великого оледенения (дерн и торф), перестал спать под стенами каменного века, перестал готовить пищу в утвари бронзового века, перестал прятать жар в углях железного века, перестал подтираться мхом и травой, перестал спать на дерновых матрасах, перестал по утрам воевать с пауками, перестал сушить подгузники на спине у коровы, перестал ходить немытым, перестал мыть волосы коровьей мочой, перестал мастерить башмаки из ягнячьих околоплодных оболочек, перестал на ночь прятать одежду под подушку, перестал делать наволочки из мешковины, перестал спать в дыму, готовить в чаду, топить очаг котяхами, готовить на кизяках, перестал замазывать щели в окнах коровьим навозом, перестал просыпаться от кишечных рулад в соседней кровати, перестал отворачиваться к стене, если в соседней постели начинались спаривания, перестал закрывать уши, если хозяин принимался охаживать собственную дочь, перестал пытаться заснуть, когда на той же кровати батрачка рожала, перестал отворачиваться, если в соседней кровати кто-то умирал, перестал по утрам ощущать под ногами наледь, перестал для чистоты и сухости посыпать пол золой, перестал мыть свой ножик и аск бульоном из-под копченой баранины, а полы – рыбным отваром, вообще перестал что-либо мыть каким-либо отваром, перестал чистить грязную одежду снегом, перестал держать ночной горшок в помещении, перестал различать «чистую» и «поганую» грязь.

А еще он перестал быть самому себе обогревателем, ведь в бадстовах отопления не было, люди сами нагревали их своим теплом, поэтому хорошие хозяева старались заполнить свои жилища людьми: чем больше, тем лучше. Разумеется, всех этих людей приходилось еще и кормить, но это все равно выходило дешевле, чем тратиться на топливо. Так что эти живые вязальные машины сидели на своих кроватях и давали сердцам биться, чтоб температура тел не опускалась ниже тридцати семи градусов. Десять таких старух были способны поддерживать в бадстове сносную температуру, а если у них случался жар, то это было даже кстати.