Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 204 – Халлгримур Хельгасон

Такими людьми были исландцы: весь народ в одной комнате. Ночная стужа сплотила этих пещерных жителей вокруг огня – правда, в данном случае огонь был только такой, который пылает в груди. Так что главным противником нации на века стал холод: вечно неумолимый и вечно близкий. Главной задачей бытия было сохранять тепло, а прохладу прогонять, мы к ней так и не привыкли.

И по сей день исландцы, несмотря на свое название, – самые мерзлявые из всех народов.

Прошло целых семь лет с тех пор, как Гест отправился на встречу с хреппоправителем, чтоб забрать подписанный договор о продаже земли хутора Обвал, – и вот оно наконец: сегодня, июня месяца 28-го дня, они въедут в свой новый дом, который, правда, уже несколько лет как стоит на участке к югу от Школы – двухэтажный деревянный дом на низком бетонном цоколе, с крышей из рифленого железа, безыскусный, но добротный.

Больше всего попасть туда не терпелось Ольгейру, которому только что исполнилось одиннадцать; он быстрее всех прибирался и собирал вещи для переезда. Он остался на хуторе единственным ребенком: Хельга, которой в августе должно было исполниться семь лет, два года назад переехала вместе с матерью в крошечный однокомнатный домик под названием Обрывная хижина, который воздвиг Сванлёйг Гриндавикский в поселке позади Норхеймовой базы в северо-восточном углу Косы – квартале, который в повседневном обиходе называли Новым Ньярдвиком^[127], так как там обосновалось много выходцев из Южной Исландии. В самом ветреном месте фьорда им жилось неплохо, ведь они родились со сквозняком в душе.

Энгильрауд и Сванлёйг поженились в августе 1911 года.

Ольгейр и Гест шагали по мокрым тунам, неся один из Лаусиных ящиков с книгами, а также постельное тряпье и покрывало, которые Малла сложила и дала в охапку Олли. Мальчик просто извелся от нетерпения: сегодня вечером они лягут спать в настоящем деревянном доме! Пес Папа кружил вокруг них, вибрируя хвостом; казалось, от возбуждения у него выросла дополнительная пара ног, он носился взад-вперед и даже лаял, чего он обычно не делал. Сьеффи постарел, разменял второй десяток лет, но ощущал, что здесь начинается новая жизнь и ему на долю достанутся новые полы и крыльца.

— А моя кровать в твоей комнате будет, да? Наверху? – спросил Ольгейр.

— Посмотрим.

— Я у Маллы спать не хочу.

— А Папе где спать?

— Можно и у нее. Она же в кухне спать будет?

— Если сама захочет. Это же самая лучшая комната.

— А почему?

— В ней плита.

Гест все еще думал, как распределить домочадцев по кроватям. Все было таким новым, сложным. Столько комнат!

Сейчас он находился в цвете лет, ему было двадцать шесть, у него было широкое лицо, высокий лоб, а в глазах сквозила надломленность; его волосы были зачесаны назад мокрым гребнем, как предписывала мода, и скрывались под просторной кепкой, которую Оскар Эвигер подарил ему в конце прошлого лета.

Дом, носивший название «Эйриков дом», по имени строителя, несколько лет кряду служил кровом для залетных работников с засолочной базы Эйрика Х. Бейнтейнссона, так что новым он уже не был. Состояние, в котором они его оставили, было просто чудовищным: на верхнем этаже слизь и грязь, в подвале два окошка разбиты, стенка у кухонной плиты обгорела. Но сейчас Малла целую неделю потратила на приведение дома в порядок, а Гесту перепали от Эвигера банка краски и лак для полов.