Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 192 – Халлгримур Хельгасон

И над всей этой ватагой начальствовала добрая хозяйка Маульфрид, которая вообще никак не была с ними связана, хотя с Гестом она делила прошлое: в другом фьорде они были как мать и сын. Обитатели Прибрежного напоминали кораблекрушенцев, которых случайно вынесло под одну и ту же скалу: объединяло их только общее убежище от непогоды, ветров и волн. Как уже говорилось, они висели вместе на одном стропиле. Таково было основное понятие, стоящее за каждой исландской семьей, – и это понятие целую тысячу лет приучало наших земляков к снисходительности и выбивало из них предрассудки. Кто делит заботы дня – тот и родня. Стужа всех людей превратит в братьев.

— Я кь папе пойдю!

Девчушка развивалась быстро, заговорила рано, правда, сильно картавила и шепелявила, но ведь ей еще и трех лет не было. «Мяйякá хасю!» – лепетала она, когда просила белого напитка.

Гест улыбнулся ей и пустил ее к себе – правда, как и раньше, как будто заключил свой поступок в небольшие кавычки, и осторожно поговорил с ней – не совсем по-отцовски, но и не во враждебном тоне. Он аккуратно продвигался по узенькой тропке между просто родственными чувствами и отеческой любовью. Ольгейру (который после гибели Сельмины спал с Гестом в одной постели и всегда лежал у стенки) было не по нраву, что девчушка подлизывается к Гесту, и он вечно норовил пролезть к краю, чтоб встать между ними, а то и вовсе выпихнуть девочку из кровати. У Хельги до сих пор на лбу была ссадина от последнего падения.

— Олли, нет! Нельзя так! – осадил его Гест.

Он переживал, что семилетний мальчишка так суров к маленькой девочке.

— Ты ей не папа!

— Все равно, пусть побудет с нами.

— У нее мама немая, а сама она разговаривать толком не умеет.

— Да, кто-то пока не научился говорить, а у кого-то глаз только один.

— Я вижу прекрасно. Одного глаза для этого хватает. Так дедушка Лауси сказал. У всех рот один и нос тоже один. Один глаз – это достаточно.

— Знаю; я просто пытаюсь тебе объяснить, что все люди разные.

— Какой смысл, что рот всего один, если этим ртом только ерунду говорить! Вот у меня глаз один, и я все вижу, как надо.

— Точно-точно?

— Да, я вижу то, чего вы не видите: что она просто дура, как и мама ее!

— Нельзя так говорить, и, ой, не толкай же ее! Олли! Веди себя прилично!

— Пйекьяти! Мамя хаесяя! – обиженно возразила Хельга.

Гест успел подхватить девочку, пока она не свалилась с бортика кровати, отпихнул Ольгейра, а потом посмотрел через проход между кроватями и ненадолго встретился взглядом с матерью девочки, которая однажды явилась к нему на сеновале, такая неземная, немой ангел, а сейчас лежала перед ним, как самая что ни на есть всамделишная женщина с нежной кожей и добрым взглядом, и шумно шмыгала носом – один из немногих звуков, которые она вообще издавала. Он мог бы лежать с нею рядом, каждое утро впитывать ее тепло, – почему он до сих пор это не устроил?

— Да. Твоя мама очень хорошая. А еще красивая, – сказал Гест, возможно, слегка неожиданно для себя самого, и тут увидел в кровати перед собой движение, затем показалась белобрысая макушка: жених по имени Сванлёйг пробудился от того, что отец ребенка его невесты начал говорить о ней теплые слова этим холодным пасмурным ранним утром.

В фасаде между Лауси и Грандвёр показался сегодняшний прогноз погоды на экране с четверным переплетом: белым-белая стена влажного тумана, подошедшего к берегу вплотную, так что у моря были видны лишь ближайшие волны. Они жалобно бились в берег, бело пенясь, и говорили, кажется, только одно: «И сегодня селедки не будет».