Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 189 – Халлгримур Хельгасон

Гест очнулся от своих мыслей, услышав за стенкой стук, и тотчас взмыл вверх по лестнице. На палубе июльская ночная светлынь слепила глаза. Чуть далее вглубь фьорда видимость затуманивалась небольшим ливнем, но над самим Затоном с неба не падало ни капельки. Он поспешил к борту, но в свою лодку не успел: из люка в корме появился чернобровый мужчина крепкого сложения с бухтой каната в руках. Мужчина сначала явно испугался сам, но затем крикнул грозным тоном:

— Ты что это тут делаешь, а?!

Тут бы Гесту изобразить беспечность и с деланой беззаботностью сказать, что, мол, он ищет Хермюнда, вдруг у того найдется бутылочка… Или что-нибудь в таком же духе. Но ему это не удалось: мысль об убийстве, камешек-кулон в кармане и угрожающий тон мужика, который, бросив Гесту свою фразу, сам двинулся в его сторону, – только усугубили нервное напряжение нашего героя. Он ответил на вопрос мужика тем, что влез на борт и собрался уже сигануть в свою лодку, как редковолосый чернобровец уже отшвырнул свой канат, подскочил к Гесту, вцепился в него и стащил с борта.

— Ты кто?

Эти слова сопровождались сильным запахом перегара.

Гест упал неудачно и слегка подвернул левую лодыжку, однако с кошачьей ловкостью вывернулся: мало того что его соперник был пьян, так еще и старше его лет на двадцать. Он ринулся через полпалубы и спрятался за мачтой, а оттуда метнулся к противоположному борту и влез на него, и едва успел убрать ноги, как мужик уже тут как тут. Гесту буквально в последний миг удалось подтянуться на черно-закопченный релинг «Грю», оттуда он спрыгнул на палубу невольничьего корабля, побежал по ней, пригнувшись, прячась за бортом (а душа ушла в пятки), на корму, в отчаянии забился за ветхий навес над спуском в кубрик, все еще стоящий на замызганной палубе. В этом укрытии он сжался и перевел дух. Затем осторожно выглянул, чтоб проверить, не гонится ли за ним чернобровец и можно ли бежать дальше, – и увидел, как тот карабкается на борт с винтовкой в руке.

Душа у него снова юркнула в пятки, он открыл люк, посмотрел в черноту – и беззвучно закрыл крышку за собой.

Вонь была такой же кромешной, как и темнота, носу хотелось втянуться от греха подальше внутрь лица, мрак был таким густым, что ноги отказывались верить, будто нащупали ступеньку. Он спустился в чрево невольничьего корабля.

Над головой он слышал будто бы скрип дерева, – или это игра воображения? – раздававшийся, когда чернобровец шагал по доскам палубы. Вот скоро он распахнет люк…

Гест поспешил спуститься по лестнице настолько быстро, насколько у него хватало смелости, и пошел на ощупь по тому, что по логике должно было быть полом, но через пару шагов превратилось в еще одну лестницу. Он уже не слышал, есть ли за ним погоня: изнутри по ушам бил звук бешено стучащего сердца. Вот он набрел на перила и повернул направо, вниз по все новым и новым лестницам, затем снова по какому-то полу, который на этот раз оказался выпуклой формы: крутой подъем, а потом крутой спуск. Гест опустился на четвереньки и принялся шарить перед собой руками.

Форму бочки он узнал не сразу, потому что за спуском следовал еще один подъем, а затем еще спуск, и еще подъем. Он ползал по штабелю бочек, он явно спустился в самый трюм. Он замер, лежа на бочках – на горе воображаемых бочек в темноте, и попытался дышать не носом, а как-нибудь по-другому, желательно глазами. Снова оглянулся и прислушался, но наверху ничего нового не происходило, очевидно, мужик не стал гнаться за ним до самого трюма.