Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 190 – Халлгримур Хельгасон

Он еще немного полежал, обессилев от страха, – подающий надежды частный детектив на своем первом задании.

Человеческий глаз удивителен. Даже в самой темной темноте, в самом мраке веков и истории, ему удается разглядеть какой-никакой намек на слабое свечение. Может, оно исходит от самого человека, и это душа светится?

Сейчас наш герой увидел, где заканчивается штабель бочек. Это придало ему уверенности, и он встал, но не успел поднять голову, как тотчас получил мощный удар по затылку и чуть не обезумел от ужаса. Правда, он быстро сообразил, что никто его не бил, а он сам стукнулся: ведь совсем низко над штабелем бочек из стен трюма торчали эдакие виселицы – живописные железные балки чуть длиннее руки, с дырочкой для веревки на конце. Сейчас он различал в кромешной мгле их поблескивание.

Гест отодвинулся от стены – и вот он уже мог встать, и пошел по бочкам, вытянув в стороны руки, как циркач. Вдруг он оступился: одна бочка сильно прогнила и доски подались. Он провалился в эту бочку и увлек ее за собой на нижний этаж штабеля, который заканчивался уже через одну бочку, приземлился на ее выставленное вверх брюхо, а оттуда покатился дальше вниз, вроде бы с высоты двух бочек, и наконец, изрядно побившись и покалечившись, неудачно приземлился на дно трюма, в лужицу морской воды, густой от рыбьей слизи, студеной, как ледник, воняющей помоями, скопившимися за целый век, кровью, потом, мочой, гнилью, человеческими и крысиными испражнениями – словом, всей той мерзостью, которая капает из мировой истории, – да еще и сам добавил туда свою лепту: Геста стошнило в эту лужу.

Бочка на него катилась, крысы от него уплывали, ворóны на небе молились черту, а женщина – тут еще женщина какая-то! – голосила так громко, что ему не было слышно. Он не слышал это, а видел. Видел этот крик. Видел, как чернокожая женщина в черноте выкрикивает из себя новую черноту, разевая рот так широко и глубоко, что Гесту видна темнота в самом низу – он смотрел в человеческие глубины, его взор тонул в человеческом колодце, в земных недрах. Он смотрел вниз, в глотку Бога, и вверх, в кишку черта, и все это была одна огромная темнота, одно огромное Ничто.

От ужаса парня пробрала дрожь, такая крупная, что его душа превратилась в трепещущий пустой мешок, – который, однако, тотчас наполнился, потому что сейчас его посетили видения: сейчас он увидел все помещение, весь этот трюм, самый нижний отсек в ковчеге человечества: трюм был набит людьми, чернокожими, полуголыми, в цепях и путах, распяленными на виселицах, скованными вместе, качающимися в такт волнам, ночь человечества, от пота блестящую, зубами скрежещущую, глазами сверкающую, вместе танцующую в собственный такт, в такт звону своих цепей, рабы мучаются, рабыни отчаиваются, но кто-то и поет, в такт звону цепей, рыданиям и страданиям.

Гест затаив дыхание слушал эту музыку, стоя один на сцене, со всех сторон окруженный зрителями на четырех этажах: висящими на виселицах, на узких полочках, или лежащими, сидящими, израненными, громко лязгающими цепями, горюющими по родине и детям…

Этот ритм потряс и напугал его. Паренек из исландского фьорда внезапно провалился в темную главу мировой истории и теперь страстно желал выбраться оттуда домой. Он попытался выкарабкаться из этой сырой бездны. Не удалось. Для этого темнота была слишком черна, доски слишком мокры, а бочки слишком покаты. Он ни за что не мог ухватиться, кроме обломков сгинувших бочек, однако в конце концов нащупал штабель, и ценой огромных усилий ему удалось подтянуться на его нижний ярус, уцепившись за низ бочки, чуть выступавшей из ряда, но при этом сидевшей в нем достаточно плотно, – и продолжать карабкаться дальше вверх, с самого дна Сегюльфьорда, к незнакомому люку, который таил в себе каплю света, но до самого утра не желал ее показывать. Мокрый и дурно пахнущий, он вылез в светлоту фьорда, безлюдную красоту затишья. К нему со всех сторон слетелись чайки: ах, какой чудный аромат гнили! – но тотчас отпрянули: ох, и вонища же!