Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 97 – Федерико Финшельстейн

Влияние национализма и его озабоченностей на всех интеллектуалов, поддерживавших диктатуру, будь то фашисты или нет, поразительно. Послание, которое сочеталось с идеей уничтожения внутреннего врага, было тем же самым. Идея марксистской «инфильтрации» была центральной. Во время диктатуры были опубликованы руководства, помогающие распознать врага в школах на основе их лексикона: «Марксистский лексикон для использования со студентами: … Первый видимый признак – использование определенного словаря, который, хотя и кажется безвредным, очень важен для осуществления „идеологического переключения“, которое нас беспокоит. Итак, такие слова, как диалог, буржуазный, пролетариат, Латинская Америка, эксплуатация, структурные изменения и капитализм, слышатся часто».

Борьба с врагом не имела пределов. В 1976 году генерал Видела подчеркивал глобальный характер состязания: «Борьба с подрывной деятельностью не исчерпывается чисто военным измерением. Это глобальное явление. Она имеет политические, экономические, социальные, культурные и психологические измерения». За пределами лагерей семья была центральной ареной этой борьбы. Генерал Альбано Аргиндеги, министр внутренних дел, приказал отцам, матерям и сыновьям «охранять безопасность дома». В популярных журналах Gente и Para Ti аргентинских родителей предупреждали, что их дети могли стать «подрывниками», то есть врагами Бога и родины.

В мире высокой культуры, как и во всех социальных сферах, диктатура пользовалась поддержкой важных фигур. Например, в 1976 году Видела обедал с писателями Эрнесто Сабато, Хорхе Луисом Борхесом и клерико-фашистским священником Леонардо Кастеллани. Позже Борхес сказал прессе: «Я лично поблагодарил [Виделу] за переворот 24 марта, который спас страну от позора, и выразил свою поддержку тому, что он взял на себя ответственность за правительство». Сабато, который позже станет одним из архитекторов Nunca Más, заявил: «Генерал Видела произвел на меня отличное впечатление. Он образованный, скромный и умный человек. Меня поразило здравомыслие и культурный уровень президента». Кастеллани помнит, что Борхес, Сабато и Видела говорили о «войне» как об очищающем предприятии. Если есть какие-либо сомнения в лугонесовском происхождении этого мышления, достаточно взглянуть на речь Борхеса в Чили в 1976 году. Получая медаль от генерала Аугусто Пиночета, Борхес утверждал: «В эти времена анархии я знаю, что здесь, между горами и морем, лежит сильная страна. Лугонес проповедовал сильную страну, когда говорил о времени меча. Я говорю, что предпочитаю Меч, ясный Меч, тайному динамиту, и я говорю это, прекрасно понимая, что имею в виду. Я действительно верю, что моя страна сейчас радостно выходит из болота. Я верю, что мы заслуживаем того, чтобы покинуть болото, в котором находились. И мы покидаем его благодаря работе Меча. Здесь вы уже вышли из болота. И поэтому Чили, этот регион, эта страна, является одновременно длинной страной и почетным Мечом».

Как для Борхеса, так и для Лугонеса, Меч должен поддерживаться культурой. В вышеупомянутой встрече Видела говорил мало, но он сказал писателям, что культурное развитие необходимо для нации. Что военные подразумевали под «культурой»? Диктатура «исчезнула» писателей и мыслителей, закрыла издательства, газеты и журналы и вела настоящую кампанию против книг и, в более общем плане, против аргентинской либеральной культуры в целом. Этой либеральной светской культуре военные противопоставили свою веру в сакральную гомогенную культуру, которая, как утверждал Видела, «принадлежит всем нам и не является привилегией немногих». Это было своего рода символическим переворачиванием. Военные вновь подчеркнули народную важность традиционно элитарного праворадикального канона. Однако репрессии и цензура также были важными аспектами культурного самопонимания диктатуры. Короче говоря, ее культура в равной степени определялась тем, против чего она выступала, и тем, что она отстаивала.