Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 94 – Федерико Финшельстейн

Из своей камеры жертва аргентинской диктатуры Адольфо Перес Эскивель вспоминал о трансисторических связях с нацистским геноцидом как об идеологической особенности аргентинских лагерей: «Одна из вещей, которые действительно потрясли меня, была мысль: „Я в Аргентине или в нацистской Германии?“ На большой стене была нарисована – почти во всю стену – свастика, а под ней было написано слово „Nationalism“ с буквой Z». Другой заключенный, Хорхе Рейес, вспоминает: «Когда они избивали нас, они говорили: „Мы гестапо!“» Во время сеансов пыток преступники кричали: «Мы фашисты». Фигура Муссолини была в лагерях наряду с Гитлером, как и идея синархии, введенная отцом Мейнвьелье в 1960-х годах, а затем присвоенная AAA и Хуаном Доминго Пероном в 1970-х годах.

В аргентинских концентрационных лагерях вселенная Освенцима представлялась как освящение патриотического идеала. Если при нацистах евреи просто не могли существовать из-за их предполагаемых действий против арийской расы, то в Аргентине убийства оправдывались давней традицией аргентинского фашизма, который сочетал нацистский тип антисемитизма с более традиционной разновидностью религиозного антисемитизма. Эта комбинация была не столько результатом систематической теории врага. Это было, прежде всего, идеологическое чувство, циркулярное видение мира. Аргентинские преступники разыгрывали его в антисемитской практике лагерей. Это было, короче говоря, наследие аргентинской фашистской идеологии, актуализированное в лагерях.

Культура, насилие и идеология

Тимерман спросил: «Какова была идеология вооруженных сил? Ее можно было discern только через ее деятельность, ее репрессии, мир, который она ненавидела». Вместо того чтобы представлять практику как противоположную идеологии, Тимерман предполагает, что идеология конденсируется в ее виктимизирующих практиках. Наблюдение Тимермана выделяется, потому что именно через виктимизирующие практики внутри лагерей можно наблюдать своего рода компульсивное повторение идеологии и то, как она связана с практикой. Nunca Más подчеркивал: «Антисемитизм был представлен как деформированная версия христианства в частности и религии в целом. Это было не чем иным, как прикрытием для политических и идеологических преследований. Защита Бога и христианских ценностей была простой идеологической мотивацией, которую могли понять агенты репрессий, даже на самом низком организационном и культурном уровне».

Эта аргентинская традиция объединяла католицизм с особой антисемитской идеей врага. Этот синтез был экстремальным, поскольку он лежал в основе давней разновидности аргентинского фашизма. Но не будучи фашистским, аргентинское общество в целом все еще разделяет значительную модель этой политической культуры, а именно идею о том, что Аргентина по существу христианская, а ее враги – нет.

«Тела» большого числа будущих жертв начали конструироваться в сочинениях националистических и католических интеллектуалов в 1930-е годы. Понятие «внутреннего врага» было определено в терминах, которые разделяли католические антисемитские традиции в Аргентине, роковое идеологическое сочетание виктимизации и патологии. Через конструирование стереотипа еврея эта символическая связь заложила идеологическую основу для катастрофы уже тогда.