Книга Линия иной судьбы 4, страница 40 – Дмитрий Соловей

Ровно в шесть тяжёлая дубовая дверь отворилась, и на крыльцо шумной стайкой высыпали актёры. Бориса мы заметили сразу: он что-то увлечённо доказывал невысокой, хрупкой девушке, которая заразительно хохотала.

Это была она. Людмила Гурченко.

В свои двадцать лет будущая звезда советского экрана выглядела потрясающе: стройная, как тростиночка, с осиной талией, в скромном, но ладно сидящем ситцевом платьице.

Когда-то давно я читал, что до «Карнавальной ночи» советский кинематограф ассоциировался со статными, монументальными героинями — такими как Любовь Орлова или Фаина раневская. Гурченко же привнесла на экран совершенно новый тип — хрупкую, тоненькую, порхающую девушку, которая и внешне, и по энергетике была невероятно близка к популярной в то время на Западе Одри Хепбёрн.

На дворе стоял пятьдесят шестой год, и советская лёгкая промышленность штамповала для женщин тяжёлые, прямоугольные жакеты с накладными плечами и юбки ниже колен.

Пройдёт всего несколько месяцев — «Карнавальная ночь» выйдет на экраны, и миллионы советских девчонок бросятся шить нечто похожее на то, что было на героине фильма. Стиль Кристиана Диора — с пышными юбками и тончайшими талиями, лицом которого в массовом сознании была Одри Хепбёрн, — ворвётся в СССР именно через образ героини Гурченко. Девушки повально начнут мерить свои талии сантиметрами, мечтая о заветных сорока пяти.* Гурченко покажет женщинам, что они имеют право быть хрупкими, кокетливыми и, чёрт возьми, просто красивыми!

Пока же эта будущая икона стиля просто весело смеялась, щурясь от солнца, и поправляла выбившуюся прядку волос.

— Валентин, ну чего ты замер? — Иван несильно толкнул меня локтем в бок, выводя из оцепенения. — Снимай давай, пока они не разошлись!

— Валька! Ваня! — помахал нам рукой Борька, увлекая девушку за собой к машине. — А вот и мои краснодарские друзья, про которых я говорил. Люся, знакомься.

Гурченко вскинула аккуратные бровки, переводя взгляд с меня на Ивана. Наш Медведь — бывший десантник, прошедший суровую школу, широкоплечий, косая сажень в плечах, ростом под два метра — рядом с миниатюрной Люсей выглядел настоящим исполином. Он так растерялся под её ироничным взглядом, что залился румянцем.

— Ничего себе! — воскликнула Люся. — Боренька, ты говорил, что твои друзья с Кубани, но не предупреждал, что вы там выращиваете богатырей из сказок!

Толпа актёров на крыльце прыснула со смеху. Иван окончательно смутился, сжав в кулачищах свою кепку. Гурченко тем временем повернулась ко мне, заметив фотоаппарат.

— Ой, а это у вас «Зенит»? Настоящий, зеркальный? Нас уже снимать будут?

— Обязательно, — заверил я. — Для истории. Встаньте, пожалуйста, рядом с Иваном, а ты, Борька, приставай с другого боку.

Люся подпорхнула к Медведю и без тени смущения взяла его под руку. Иван замер, боясь пошевелиться.

— Ваня, улыбнитесь! — показал я другу кулак.

Не скажу, что из Ивана получится фотомодель, но совсем уж испортить кадр ему не удалось. Пусть он и здоровенный, но морда-то симпатичная.

После я сам встал рядом с Гурченко и Борисом, а Иван нас заснял. Чтобы уж наверняка, так сказать, на случай непредвиденных обстоятельств, я решил доснять плёнку до конца. Поэтому кадров получилось много. Люся с удовольствием попозировала в моей машине, потом сфотографировалась с каждым из парней по отдельности и даже отнеслась с пониманием, когда я зарядил вторую плёнку, объяснив, что фотограф я неопытный и хочу иметь гарантию.