Книга Мировая история риса. Белые деньги. Социально-политическое путешествие по рисовым полям, страница 3 – Франческа Грациоли

Я могу обратиться к своим коллегам с призывом уменьшить или полностью исключить потребление мяса. Но я не могу сказать миллионам индийцев, индонезийцев, вьетнамцев, сенегальцев или буркинийцев, чтобы они перестали есть то, что зачастую является их единственной пищей. В той миске с рисом проступает тонкая грань между жизнью и голодом.

Проблема может заключаться в интенсивном земледелии и стремлении увеличить добычу полезных ископаемых, приводящем к обезлесению, опустыниванию и загрязнению земель. Но не только в этом.

Я решаю смириться с правдой: рис ассоциируется у меня не только со словом «ризотто», но и со словом «голод» – когда его доставляют в качестве гуманитарной помощи в зону военных действий или стихийных бедствий.

И когда кто-то подчеркивает его возможную несостоятельность, проблема становится гораздо серьезнее. Ведь, в отличие от мяса, этот злак не только способствует выбросам метана, но и кормит огромное количество людей.

И именно в этот момент мне вспоминается вдова из Калькутты, которой я оставила миску риса. Это была не просто встреча двух людей, а что-то, что прорезало завесу привычки, словно внезапная трещина.

Ее рука, ухватившая меня за лодыжку. Ее ясный взгляд, одновременно просящий и обвиняющий. Это то, что Лакан^[5] называл «реальным». То, что не поддается словам и не смягчается символами, с помощью которых мы пытаемся переделать этот мир.

Реальное – это то, что возвращается к нам и травмирует. То, что мы не можем ввернуть в историю, которую рассказываем сами себе. В этот момент рис перестал быть злаком, перестал быть пищей, перестал быть продовольственной политикой.

Это было то «реальное» – оно смотрело на меня и не позволяло мне отвернуться. То воспоминание, которое я похоронила и которое смог воскресить только это случайное замечание из зала, озвученное после моего выступления.

Я слоняюсь по городу без остановки, прокручивая этот вопрос у себя в голове. Он пробудил во мне желание разобраться с «проблемой риса» до конца.

Вдруг что-то выдергивает меня из оцепенения. Это вибрация садящегося телефона в кармане джинсов. Я спешно вытаскиваю его, но он лишь дарит мне последний яркий спазм перед уходом в небытие.

Батарейка разряжена, и вместе с ней потеряна моя связь с упорядоченным миром цифровых карт и точных адресов. Я даже не пытаюсь найти дорогу к отелю сама: я знаю, что не способна на это. Единственный вариант – терпеливо ждать трамвай, который отвезет меня в нужном направлении.

Трамвайная остановка кажется мне островком хаоса. Гудки мотороллеров, запах перегретых тормозов – все это выходит на передний план, ведь больше нет телефона, служившего мне барьером. Больше нет музыки, нет постоянных сообщений, которые требуют ответа, нет новых видео, которые появляются в ленте почти каждую секунду. Теперь мое внимание привлекают доставщики еды.

Сначала пара. Потом еще трое. Они снуют туда-сюда без остановки, с квадратными рюкзаками за плечами. А затем, как ночные мотыльки, собираются вокруг мигающей неоновой надписи: all you can eat^[6].

Приходи! Все, что сможешь съесть, станет твоим! И по хорошей цене. Кажется, где-то на фоне слышен зов сирен Одиссея. Плотные темные шторы скрывает внутреннее пространство заведения, создавая ощущение загадки. Как будто это не общепит, а древнее логово прямиком из Макао^[7].