Книга Слева Направо и Справа Налево, страница 31 – Дженнифер Линн Барнс

— Такая чувственная, – но сейчас он говорил не о сексе, а о том, как легко ему удается дразнить меня.

Я считала, что ничем себя не выдаю, но он вел себя так, словно все мои мысли читались на моем лице.

— Тебе не нравится, когда на тебя смотрят, – губы Гарри искривились в едва заметной усмешке, словно смаковали хорошее вино.

Если он надеялся, что я дам ему таблетки, только чтобы он заткнулся, чтобы перестал так на меня смотреть, то его ждало большое разочарование.

— Уж лучше быть вином, чем барбекю.

Гарри не сразу уловил мой сарказм, а когда понял, что я имела в виду его ожоги, фыркнул.

— Туш, Анна Слева Направо и Справа Налево, – он чуть приподнялся на локтях, отрываясь от матраса. – Я становлюсь куда более приятным, когда под кайфом, и странное совпадение: когда я под кайфом, ты тоже становишься куда приятнее.

— Тебе показалось.

Благодаря своему стальному прессу и железной воле он полностью сел. Я подумала, что сейчас ему должно быть очень больно, но выражение его лица оставалось невозмутимым.

— Смотри, мамочка, – насмешливо произнес Гарри, – без рук!

— Рада за тебя, – сухо ответила я.

Он вскочил на ноги. Я машинально подставила руки, стараясь не задеть ожоги, и подхватила его, когда он пошатнулся. Мы оказались так близко, что Гарри прошептал мне прямо на ухо:

— Не пора ли снова отправиться за покупками? – его дыхание защекотало мою щеку.

Я уложила его обратно на матрас, а он, черт бы его побрал, опять ухмылялся.

— Мой список у тебя.

Я купила ему эти чертовы лимоны и вывалила их прямо на матрас. Но только мой пациент упорно продолжал требовать еще таблеток. И подначивать меня при каждом удобном случае.

Его ожоги, даже самые серьезные, постепенно заживали.

— Что ты думаешь о мужчинах со шрамами? – с самодовольным видом спросил он.

— О мужчинах? – я смерила его взглядом. – Если увижу здесь хотя бы одного, сразу же дам тебе знать.

Время измерялось сложенными из бумаги фигурками: кубиками, пирамидками, коробочками, звездочками, птичками. Он продолжал складывать их, а я, не в силах игнорировать очередной брошенный мне вызов, продолжала разворачивать его творения. И каждый раз ожидала увидеть новое сообщение. «Везде только боль». Но листы оставались чистыми.

Я хранила их в его бумажнике. Видимо, в прошлой жизни мой пациент не носил с собой много наличных. Кроме одинокой стодолларовой купюры я нашла внутри только металлический круглый жетон размером с четвертак^[5], на котором были выгравированы концентрические круги.

Сама не зная зачем, я сунула его в карман своей медицинской формы. Днями и ночами, в больнице и в лачуге Джексона он все время был со мной, и каждый раз, когда мои пальцы касались металла, я думала: «Когда уже мы сможем его перевезти?»

Когда уже я, наконец, смогу забыть обо всем, что произошло? Забыть о нем?

Однажды ночью, когда я сидела у себя в квартире и разворачивала очередной бумажный кубик, до меня вдруг донесся едва уловимый аромат лимона.

Я подняла листок к носу и принюхалась, а потом переползла через кровать к лампе. Сначала я ничего не увидела, но чем больше нагревалась бумага, тем яснее проступали слова.

МИНИМ^[6].

ТАНАТ.

АЙБОФОБИЯ^[7].

— Невидимые чернила, – пробормотала я тоном, которым любой другой произнес бы крепкое ругательство. – И палиндромы.