Книга Слева Направо и Справа Налево, страница 138 – Дженнифер Линн Барнс

— Расскажи мне что-нибудь про нашу девочку, – шепчу я, поглаживая пальцами подбородок Анны, ее скулы. Запоминая эти ощущения.

Мне бы хотелось, чтобы у меня была другая фамилия, не Хоторн. Чтобы я родился в обычной семье, с обычными папой и мамой.

Мне бы хотелось быть обычным человеком.

Пальцы Анны гладят мое лицо, повторяя мои движения.

— Эйвери быстро теряет интерес ко всему, с чем ей легко справиться.

Я улыбаюсь, хотя это больно.

— Не все из нас ищут легкие пути.

В воздухе тяжестью повисают слова, которые мы не в силах сказать друг другу. Губы Анны замирают в миллиметрах от моих, и я думаю, что надо поцеловать ее, пока еще есть время.Мысль о том, что я могу поцеловать ее в последний раз, невыносима.

— Ищущи, – шепчет она, когда я целую ее, и целует меня в ответ.

— Ада, – шепчу я.

— Тебе нельзя больше возвращаться, – Анна целует меня так, словно все эти годы каждую ночь целовала меня в своих снах. Этот поцелуй говорит: «Это все ты». Он говорит, что ее тело было создано для меня, а мое – для нее.

Она целует меня так, словно мы не собираемся прощаться.

— У нас забирают, и забирают, и забирают, – шепчу я.

— И мы горим, и горим, и горим, – отвечает Анна, продолжая целовать меня. Это и скорбь, и молитва, и обещание разом.

— Но иногда, с правильным человеком… – голос у меня срывается, и я отстраняюсь, потому что она не сможет сделать это первая. И потому что я на все готов ради Анны-Одинаково с начала и с конца.

— Иногда, – снова начинаю я, и смешанные чувства разрывают мне душу, – этого достаточно.

Например, знать, что Анна и Эйвери в безопасности. Что Анна живет ради Эйвери. Что то, что было, есть и будет у нас с Анной, – это наша реальность.

Наше «навечно».

И этого достаточно.

У Эйвери глаза ее матери. Она уже подросток, и мы поглощены игрой в шахматы – и это уже не в первый раз. Мы играем в общественном парке. Она думает, что я бездомный, и в каком-то смысле так оно и есть.

Но я здесь.

Я здесь, потому что Анны-Одинаково с начала и с конца больше нет.

Девять лет, один месяц и двадцать три дня. Именно столько времени прошло с ночи нашего с Анной прощального поцелуя, когда как-то утром в Сеуле какой-то ребенок протянул мне книгу сказок, написанную на незнакомом мне языке.

Внутри книги был вложен некролог.

Я помню, как смотрел на надгробие, всей душой желая, чтобы это оказалось ложью, и думал: «Мы ведь всегда были лжецами, я и Анна». Но пусть даже вместо «АННЫ» на камне было выгравировано «САРА», я знал – это правда.

Она умерла.

Потому что Анна никогда бы не оставила свою дочь, пока ее сердце может биться и пока она еще может дышать.

Я не помню, как упал на колени, но помню, что стоял на них. Я помню, как зарывался пальцами в землю и думал о Джексоне, закапывающем свой виски. Помню, я думал, что научился жить без Анны-Одинаково с начала и с конца, как и раньше, день за днем, но мысль о том, что я буду жить в мире без нее, заставляла меня чувствовать себя так, словно я вернулся в каменную комнату.

Или как лежать в безлюдном переулке, истекая кровью.

Или как стоять на скале и смотреть в черную бездну.

Я помню, как думал: «Везде боль».

Когда я в первый раз играл в шахматы с Эйвери в парке, я говорил себе, что мне просто нужно увидеть ее, убедиться, что с ней все в порядке. Во второй раз мне удалось выяснить, что она живет со старшей сводной сестрой. В третий раз я проследил за ней до квартиры ее сестры и понаблюдал за ними.