Книга Слева Направо и Справа Налево, страница 135 – Дженнифер Линн Барнс

Дело не в моем отце. И не в моей матери. Есть кто-то еще, некая третья сторона, и ее вмешательство тревожит меня больше всего остального. Та открытка с готическим замком и девушкой в белом плаще и с волосами цвета воронова крыла вызвала у моей матери очевидный и неоднозначный интерес.

Но какое это имеет значение сейчас? Когда мое «жили они долго и счастливо» прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки?

— Подержи ее, пока еще есть время.

Пока еще есть время. Я уже держал малышку на руках, когда она только родилась. Но я знаю, что Анна тоже понимает это: мы должны попрощаться.

Мысль об этом разрывает мне сердце. Но я прижимаю девочку к груди, а Анна смотрит на меня так, словно мысленно снова рассказывает себе нашу сказку.

В тридевятом царстве…

— Шрамы остались? – спрашивает она, кивая на мою грудь. Но я-то знаю, про какие шрамы она говорит.

— И не один, – отвечаю я и утыкаюсь в макушку малышки. И тут дочь Анны открывает глаза и смотрит прямо на меня. Она и правда вся в мать.

— Эйвери, – я не собирался предлагать имя, но оно само пришло на ум. Да еще такое подходящее, в нашем с Анной духе. – Эйвери Кайли Грэмбс.

Я перевожу взгляд с малышки на Анну.

— Переставь буквы.

Часть меня готова к тому, что Анна сейчас скажет мне, что у меня нет права предлагать девочке имя, если я не собираюсь остаться.

Но она улыбается мне своей незабываемой, сногсшибательной улыбкой Анны-Одинаково с начала и с конца.

— Эйвери Кайли Грэмбс. И если переставить буквы…

Я возвращаю ей малышку и вижу, как заблестели ее глаза.

— Риск и игра.

Это то, чем мы с Анной всегда были. Наши игры. Риск, который она взяла на себя, когда решила ухаживать за мной и спасти любой ценой, прекрасно понимая, что ее семья убьет ее, если обо всем узнает. Риск, который я взял на себя, когда пришел сюда сегодня вечером, чтобы попрощаться.

Я встаю на колени рядом с больничной койкой Анны, готовый спуститься ради нее до самого ада.

Жаль, что я не могу сказать ей, что люблю ее больше, чем ненавижу себя. Жаль, что она не узнает, что я отдал бы все, чтобы остаться. Но все, что я могу сейчас отдать любви всей своей жизни, – это стопка открыток, которые я подписывал для нее невидимыми чернилами.

Я возвращаюсь к тому, на чем остановился: продолжаю наши невеселые «веселые старты», заставляя своего отца и его многочисленных сыщиков гоняться за мной по всему миру, но что-то во мне неуловимо изменилось. Осознание этого приходит, когда я уже пересек полмира, когда мне больше не снятся сны, в которых я остался, и когда я перестаю просыпаться, шепча имя Анны.

Бали, Индонезия. Именно там я и нахожусь, когда до меня доходит, что я уже не так сильно себя ненавижу. Стоя в заброшенном, полуразрушенном парке аттракционов – по слухам, в нем водятся привидения, он зарос, частично сгорел и покрыт граффити, – я думаю о пожаре на острове Хоторнов и о разрушающемся маяке, который когда-то был мне домом.

«Можешь считать меня сентиментальным, но я нахожу особую красоту во всем, что было создано с конкретной целью и продолжает жить, даже утратив смысл своего существования».

Когда-то я был как тот маяк, а теперь я похож на это место, усыпанное битым стеклом, заросшее диким виноградом, и возможно, населенное парочкой злых духов. Но в нем тоже есть своя красота. Определенная сила. И если я прислушаюсь к ветру, то почти услышу голос Анны, которая говорит мне, что шрамы – это всего лишь символ того, что ты выжил.