Книга Слева Направо и Справа Налево, страница 125 – Дженнифер Линн Барнс

Она хочет сказку.

Она хочет верить, что злые чары можно разрушить, что можно спасти сломленных, разбитых вдребезги мальчишек. Она хочет, чтобы я был героем в ее сказке, а мне не хватает смелости сказать ей, что я с самого начала был злодеем.

Анна спит, и мне больше всего на свете хочется прижаться к ней, но я знаю, что если задержусь еще хоть на чуть-чуть, то не смогу уйти – ни сейчас, ни потом.

А я должен уйти. Меня ждет другой путь. Я смотрю на нее и думаю: я часть ее, она часть меня.

Даже просто мысль о том, что мне предстоит покинуть ее, вызывает нестерпимую боль. Но я должен. Она заслуживает гораздо большего, чем жизнь с человеком, который убил ее сестру. Я тьма. Анна – свет. Я знал это с самого начала, и как бы мне ни хотелось притвориться, что это не так…

Как бы мне ни хотелось сказку…

Я должен уйти, потому что отравлен. Потому что если останусь, то позволю ей спасти меня. Я позволю ей быть моим якорем, моим отвлекающим фактором, центром моей погруженной во тьму вселенной…

Я не могу так поступить с ней. Мне придется жить с тем, что я наделал. Я не заслуживаю притворяться, будто ничего не произошло. Я заставляю себя встать.

Я часть ее, но только вот от меня уже больше ничего не осталось…

Я пишу ей письмо, но даже в нем не могу излить и половины того, что хочу. Будет жестоко говорить ей, что я буду любить ее всем сердцем до конца своей жизни. Я не оставляю ей палиндромов, стихов, широких жестов, но обещаю, что не нарушу клятву.

Я не причиню себе вреда. Я не умру.

Я складываю письмо и оставляю его рядом с ней. Прощай, Анна-Одинаково с начала и конца. А-Н-Н-А. Генерал Анна. Анна, о, Анна. Моя идеальная Анна.

Я судорожно вздыхаю, но не позволяю большего. Она может проснуться в любой момент. Я выскальзываю из лачуги и выхожу на каменистое побережье. Я смогу это сделать. Мне придется. Шаг. Еще один.

— Стоило бы тебя пристрелить.

Предрассветное небо затянуто дымкой, но я прекрасно различаю дробовик Джексона.

— Я бы сам умолял тебя об этом, но мне нельзя умирать, – говорить больно, как будто в горло насыпали гвоздей.

— Я не убью тебя, так, слегка раню.

— Тогда ей придется снова выхаживать меня.

Когда-то даже малейшее колебание воздуха рядом с моими ранами было сущей пыткой. Говорить об Анне, зная, что, возможно, я больше никогда ее не увижу, еще хуже.

— Ты говорил, что не причинишь ей боль, – Джексон не дает мне пощады. – Но как ты думаешь, что она почувствует, когда проснется, а тебя не будет?

— Ты знал, – обвиняю я его в ответ, – и все равно позволил мне любить ее, – но это не самый большой его грех, и мы оба это знаем. – Ты знал и позволил мне заставить ее полюбить меня.

— Чушь собачья! Черта с два женщина из семьи Руни станет что-то делать против своей воли!

Анна говорила, что ненавидела меня до тех пор, пока не полюбила, и она будет любить меня до конца.

— Ты все еще можешь сдержать другое свое обещание, – тихо говорит мне Джексон. – Держись за нее из последних сил.

Я не могу…

Это мучительно больно, но Джексон должен знать, что я заслуживаю эти адские муки.

— Она не позволит мне пойти в полицию. Ведь тогда ее семья меня убьет. – Мне нужно, чтобы хотя бы он понял, почему я должен уйти. Анна никогда с этим не смирится. – Я убийца, но она отказывается видеть это. Она не понимает, что рано или поздно мой отец поймет, что я выжил, и найдет меня.