Книга Слева Направо и Справа Налево, страница 124 – Дженнифер Линн Барнс

Но какое это имеет значение сейчас? До Анны я был наркоманом, стремившимся к забвению, снедаемым тайнами, которые, как мне казалось, у меня не было иного выбора, кроме как хранить. Я был трусом, который бежал, бежал и бежал. Так я оказался на острове Хоторнов, где мы с моими друзьями из дорогущей реабилитационной клиники облили особняк керосином, воя и улюлюкая.

— Это была не моя идея, но я согласился. Потому что я – это яд. – Мы лежим рядышком на полу лачуги. Я не смог бы рассказать ей все это на маяке. – Неважно, кто подарил мне жизнь и чья кровь течет в моих венах. Я Хоторн до мозга костей – такой, каким вырастил меня мой отец.

Правила существуют для всех, кроме Хоторнов. Я, кажется, в тысячный раз вспоминаю каменную комнату и лабиринт из своих снов. Как нашел выход из него и оказался в саду. Мое подсознание позволило себе некоторые вольности, но суть осталась. Действительно была комната. Действительно был лабиринт. Только вот после того, как я выбрался наружу, они отправили меня в реабилитационный центр, который могут позволить себе только самые богатые.

Там я и познакомился с Волками. Все мы выросли в семьях, которые могли откупиться от любых неприятностей, и я действительно отравлен ядом, потому что очень большая часть меня сейчас хочет, чтобы мой отец-миллиардер именно так и поступил. Я не могу заглушить голос в своей голове, который продолжает шептать, что, если только я позволю великому Тобиасу Хоторну все это исправить, у меня начнется нормальная жизнь. Я смогу быть с Анной.

Мой отец разберется со всем этим так же эффективно, как он разобрался с Уильямом Блейком. Самое лучшее и драгоценное в жизни можно сохранить навсегда, если ты обладаешь властью и деньгами.

Нет! Я не могу позволить себе так думать, даже на мгновение. Кэйли заслуживает большего, гораздо большего. Как и остальные. Они мертвы, но я здесь. И даже если Анна простит меня, сам я себя простить не смогу.

И я не смогу сделать ее своей соучастницей.

— Но я не хочу отравить жизнь и тебе, Анна. Ты заслуживаешь…

— Тебя! – она не дает мне закончить. – Я заслуживаю тебя.

Она заслуживает, чтобы весь мир был у ее ног. Она заслуживает куда больше, чем может дать ей человек, руки которого по локоть в крови.

— Я заслуживаю быть счастливой, а ты делаешь меня счастливой, – голос Анны дрожит. – Ты! Невозможный, самодовольный, склонный к саморазрушению, бесячий, но такой умный и чудесный мерзавец.

Я касаюсь ладонью ее щеки.

Слушаю, как Анна говорит мне, что ее сестра хотела бы, чтобы она была счастлива. Она рассказывает мне о своем сне, в котором к ней пришла Кэйли и взяла с нее обещание ни о чем не жалеть.

Никаких сожалений. Внезапно мелькает последнее воспоминание – как я впервые увидел Анну. Ее сестра танцевала на бильярдном столе, облаченная в кожу, веселая и беззаботная. Она улыбнулась и позвала: «Давай, красотка, потанцуй со мной!»

Я помню, как Анна сухо ответила: «Как-нибудь в другой раз». Помню, как мне стало просто необходимо посмотреть на обладательницу этого сухого, сдержанного голоса. Я помню, какая на ней была форма и как она скрывала очертания ее тела. Я помню настороженное выражение ее лица.

Но меня зацепили ее глаза.

Я хочу сказать Анне, как мне чертовски жаль, что ее жизнелюбивой, бесстрашной, веселой сестры больше нет, но Анна не хочет, чтобы я сожалел.