Книга Воздушная кавалерия. Том 3, страница 18 – Джек из тени

УКАЗ

ИМЕНЕМ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

За проявленное мужество и самоотверженность при исполнении служебного долга, полковник полиции Зайцев Иван Петрович, трагически погибший на своем посту, награждается орденом Святого Георгия IV степени (посмертно).

Семье героя назначается пожизненная пенсия в размере тройного оклада и единовременная выплата из личного фонда Императора.

Имя героя будет навечно занесено на доску почета Министерства внутренних дел…

Зайцев смотрел на сухие, казенные строки, и по его щеке скатилась скупая, горячая слеза. Одна. Вторая. Он не плакал много лет. Но сейчас он плакал не о себе. Он плакал о своей жене, о дочери-гимназистке, о сыне-кадете, который так им гордился. Герой… Его, продажного мента, взяточника, карьериста, сделают героем. Чтобы его дети могли жить с высоко поднятой головой. Цена была высока. Но альтернатива была еще страшнее.

Выбор был сделан за него в тот самый момент, когда этот серый человек вошел в его кабинет. Ему лишь оставалось исполнить свою последнюю роль в этом спектакле.

В этот момент на столе настойчиво, требовательно зажужжал селектор. Зайцев вздрогнул. Он смотрел на мигающую лампочку, как кролик на удава. Полковник знал, кто это, звонил хозяин. Тот, кто заварил всю эту кашу. Тот, из-за кого он сейчас сидел с револьвером в руке.

Пальцы сами нажали на кнопку приема.

— Зайцев! Какого дьявола у тебя происходит⁈ — раздался из динамика разъяренный, брызжущий слюной голос сенатора Орлова. — Мне только что доложили, что старого хрыча отпустили! Какой-то майор из Особого Корпуса! Ты что, совсем мышей не ловишь⁈ Я тебя зачем на это место ставил⁈

Зайцев слушал его, и ярость сенатора казалась ему теперь далекой и ничтожной, как жужжание навозной мухи. Он поднял револьвер. Тяжелая сталь холодила ладонь. Он медленно поднес ствол к своему виску.

— Ты меня слышишь, идиот⁈ — не унимался Орлов. — Что мне теперь делать⁈ Как мне смотреть в глаза людям⁈

Зайцев криво усмехнулся. В его усмешке не было веселья, только безмерная, вселенская усталость.

— Не лезь к Строганову, сенатор, — его голос прозвучал глухо, отстраненно, словно он говорил из глубокой могилы. — Не лезь, если не хочешь закончить, как я.

Это были его последние слова. Не дожидаясь ответа, он нажал на спусковой крючок.

Оглушительный выстрел в замкнутом пространстве кабинета прозвучал как удар грома, как последний, финальный аккорд в трагедии маленького человека, который возомнил себя большим.

На другом конце линии, в роскошном столичном кабинете, сенатор Орлов замер с открытым ртом, слушая наступившую после выстрела оглушительную, звенящую тишину.

Неделя, прошедшая после моего возвращения из Иркутска, превратилась для моей новой, третьей роты в персональный, тщательно организованный ад. Заручившись молчаливым, но более чем красноречивым согласием полковника Арсеньева, я спустил на своих новых подчиненных всю мощь моей системы тренировок. Той самой системы, что превратила мой собственный, наспех собранный взвод в слаженный механизм, способный выживать там, где другие должны были умирать.

Я не давал им спуску, не позволял перевести дух. Подъем за час до общего, изнурительный марш-бросок на десять километров, затем стрельбы, тактика, рукопашный бой. И так каждый день, с утра и до позднего вечера. Я не кричал, не ругался. Мой голос на полигоне был ровным, ледяным, и эта безэмоциональная точность, с которой я указывал на ошибки, выводила из себя куда больше, чем любая брань.