Книга Воздушная кавалерия. Том 3, страница 16 – Джек из тени

Человек в сером впервые за все это время позволил себе какое-то подобие эмоции. Уголки его губ едва заметно дрогнули, но это была не улыбка. Это было нечто куда более страшное. Это было выражение абсолютного, нечеловеческого безразличия.

— Ошибок не бывает, полковник, — его голос, который Зайцев услышал впервые, был таким же серым и невыразительным, как и его лицо. Тихий, ровный, без интонаций. — Бывают только последствия.

Он говорил, а Зайцев смотрел на его губы и не мог отделаться от мысли, что говорит не человек. Говорит сама система, безликая, безжалостная, неотвратимая, как смерть. И он, полковник Зайцев, еще пять минут назад считавший себя хозяином жизни, оказался всего лишь мелкой деталью в этом механизме. Деталью, которая дала сбой и теперь подлежала замене.

Агент ИСБ, этот безликий вестник судьбы, не двигался. Он просто стоял и ждал. Он не торопил, не угрожал. Его присутствие само по себе было самой страшной угрозой. Он давал полковнику время осознать всю глубину пропасти, на краю которой тот оказался. И Зайцев осознавал. В его голове, как в калейдоскопе, проносились картины его жизни: вот он, молодой лейтенант, получает свои первые погоны; вот он, уже капитан, берет свою первую крупную взятку, и его руки дрожат от страха и восторга; вот он, полковник, сидит за одним столом с сильными мира сего, чувствуя себя равным им… И вот он здесь, в своем роскошном кабинете, ждет своей бесславной смерти от руки этого серого, неприметного человека.

Наконец, агент снова пришел в движение. С той же неторопливой, выверенной плавностью он достал из внутреннего кармана еще два сложенных пополам листа. Это была плотная, дорогая гербовая бумага, от одного взгляда на которую у любого чиновника Империи замирало сердце. Такие бумаги не использовали для служебных записок или рядовых приказов. На такой бумаге писалась сама история.

Агент положил оба листа на стол, рядом с револьвером. Они легли на полированную поверхность с тихим, почтительным шелестом. Затем он, не говоря ни слова, кончиком указательного пальца медленно подвинул один лист ближе к Зайцеву. Потом второй.

Затем он сделал шаг назад. Его работа здесь была почти окончена.

— Империя… ценит своих слуг, полковник, — его тихий, монотонный голос нарушил мертвую тишину. — Но она не прощает тех, кто ставит свои личные интересы выше интересов государства. Особенно, когда эти интересы пересекаются с интересами тех, кто находится под особой защитой Трона.

Он сделал паузу, и Зайцев понял, о ком идет речь. О Строганове, этот мальчишка-лейтенант, этот герой-выскочка, оказался не просто протеже Князя Барятинского. Он был кем-то большим. Кем-то, чья ценность для Империи была такова, что за одну лишь попытку навредить его семье сюда, в далекий Иркутск, прислали «чистильщика» из самой ИСБ.

— У вас есть выбор, — продолжил агент, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только холодная констатация факта. — Империя всегда дает выбор своим оступившимся слугам. Выбор между позором и честью.

Он кивнул на два листа бумаги.

— Вы можете выбрать путь закона. Будет суд, громкий и показательный. Ваше имя смешают с грязью, семья лишится всего: титулов, имущества, положения в обществе. Ваши дети никогда не смогут поступить на государственную службу. Ваш род будет проклят на поколения вперед. Это будет долгий и мучительный путь позора.