Книга Помещица, страница 74 – Инна Дворцова

Я молчал. Картина, что сложилась в моей голове, была чудовищна. Не история о манипуляции и обмане, а о сознательном выборе зла. Клара, Риттер, Воронцов — триумвират фанатиков, решивших, что они вправе перекроить реальность. И они были готовы принести жертву ради этой идеи.

— Он не жертва, инквизитор. Он наш первопроходец. Первый человек нового мира.

— Где Воронцов сейчас?

— Он идёт, — прошептал пленный, опадая, как проколотый пузырь. — Ритуал запущен. Наша атака была лишь прелюдией. Он идёт к Разлому не как агнец на заклание. Он идёт как король, чтобы взойти на свой трон. Он сам станет живым Разломом, точкой слияния. И когда он это сделает, наш Магистр Риттер первым войдёт в новый мир, который создали его сестра и её избранник.

Мне было достаточно. Я встал, убрал медный диск.

— Как тебя зовут? — спросил я в последний раз.

— Лотар Вайс, я был хранителем доктрины в восточном круге, — прошептал он и посмотрел на меня с горечью. — Я предал всё, во что верил.

— Нет, — сказал я. — Ты рассказал правду. Это не одно и то же.

Я вышел на стылый предрассветный воздух. Дорохов ждал меня у дерева. Он увидел что-то в моём лице и не стал задавать лишних вопросов.

— Воронцов идёт к Разлому прямо сейчас, — сказал я. — Он не жертва, а один из них. Активный участник. Партнёр.

Иван напрягся, его рука легла на эфес.

— И это не всё, — добавил я, и каждое слово давалось мне с трудом. — Риттер лишь фасад. Пророк. Настоящий мозг операции, её архитектор — Клара Полякова.

Дорохов замер. Даже в полумраке я увидел, как дёрнулся мускул на его щеке. Он посмотрел в ту сторону, куда ушла Лиза.

— Скандал с Лизой… — продолжил я, понимая, что должен договорить. — Это был не просто способ её убрать. Это был вступительный экзамен для Воронцова. Он лично уничтожил её, чтобы доказать свою преданность Кларе и их общему делу.

Иван долго молчал. Несколько секунд, которые показались вечностью. Затем он тихо, почти беззвучно выругался.

— Она… Лиза… знает?

— Нет. Она думает, что он просто её предал. Она не знает, что он сделал это с радостью, в качестве жертвоприношения.

— Значит, его нельзя брать живым, — сказал Дорохов, и это был не вопрос.

— Не знаю, Иван, — ответил я честно. — Я знаю только одно. Мы имеем дело не с заблудшими фанатиками, а с холодным, расчётливым злом, которое носит знакомые нам лица. И оно считает себя правым.

Дорохов ничего не ответил. Он просто кивнул, развернулся и пошёл в сторону поля, отдавая на ходу короткие, резкие приказы.

А я остался стоять, глядя на уродливый шрам на небе и думая о том, что нет ничего страшнее человека, который решил, что он бог.

Земля под ладонями была твёрдой, неживой, пропитанной эманациями Разлома до самой своей сути. Я чувствовала это сквозь ткань платья, сквозь кожу, мертвецкий холод проникал прямо в кости.

Никакого отклика, никакого биения только серый пепел. Здесь, на самом краю, где заканчивались цепь из восьми деревьев Первого Сада и начинался последний разрыв в кольце, земля давно отдала себя Изнанке.

Восемь серебряных деревьев светились у меня за спиной. Я чувствовала их, как чувствуют тепло очага со спины. Восемь якорей и один разрыв — чёрный провал в середине кольца, которое должно было замкнуть девятое.

Разлом дышал в центре. Фиолетовое марево клубилось в ста метрах от меня, живое, пульсирующее, притягивающее взгляд. Его запах могильная сырость, горелый воздух, что-то сладковато-тошнотворное забивался в лёгкие при каждом вдохе. Гул поднимался из земли снизу вверх, через ступни, через колени, через позвоночник, и оседал в голове тупой, давящей болью.