Книга Помещица, страница 103 – Инна Дворцова

Гости наши собираться начали, не шумные люди, а свои духи. Из теней по углам, из-за печной трубы, из-под лавок стали проступать лики. Пахнуло сухим сеном и летним зноем, это Овинник пожаловал, хозяин риги, костлявый и строгий. Сыростью банной потянуло да запахом берёзового листа, Банник с дочерьми-обдерихами просочился сквозь стену. Даже Полевик, вечно занятой, оторвался от своих межей и колосьев, принёс с собой запах тёплой земли и полевых цветов. Они не говорили, просто были здесь, смотрели и от их присутствия стены дома становились крепче.

А потом вошли княжна Лизавета, и зал будто светлее стал, за ней неотступно следовал её губернатор. Плечистый, надёжный Михаил, на княжну смотрел так, что в его глазах отражалась вся забота мира. Пришла Варя, державшая под руку своего Степана. Собрался самый ближний круг.

Я же смотрел только на Лукерью. Она стояла, прямая, как натянутая струна и молчала. Сколько веков мы соседствовали в разных имениях? А благодаря княжне сошлись под одной крышей. И всё по-старому: спорим из-за каждой пылинки, из-за каждой трещинки в стене. Она — колкая, я — ворчливый. Так и катились наши годы, как два камня в одном мешке, притираясь друг к другу острыми углами.

А сейчас я смотрел на неё и видел не свою вечную спорщицу. На её бледных щеках блестели две дорожки от слёз, но губы улыбались так, что только я и видел. И в улыбке этой было всё: и горечь прожитых в одиночестве лет, и радость сегодняшнего дня, и надежда на то, что впереди. Сердцевина моя, суть домового, трепыхалась под рёбрами, как пойманный воробей. Я кашлянул в кулак.

Княжна шагнула в круг. В зале стало так тихо, что я слышал, как потрескивает фитиль в свече и как мышь скребётся где-то за обшивкой.

— Силы дома сего, — голос у неё тихий, но долетает до самого дальнего уголка, до каждой щели. — Силы земли этой, я не приказываю вам, но прошу. Сплетите две судьбы в одну, как повитуха пуповину завязывает, крепко-накрепко.

Она протянула к нам руки, и я увидел, как из её ладоней потянулись две тонкие, как паутинка, нити света. Одна, серебряная, как первый иней на траве, потянулась к Лукерье. Окутала её мягким сиянием, и слёзы на её щеках заблестели, как роса. Вторая нить, золотая, как наш липовый мёд, устремилась ко мне, и стало мне тепло. Тепло, как у натопленной печи зимой, когда за окном воет вьюга, а ты сидишь в уголке, и всё в доме ладно.

Княжна медленно свела руки. Нити встретились, задрожали и начали сплетаться, как два вьюнка на одной опоре, образуя узор, который ни один человек не вышьет. Узелок к узелку, петелька к петельке.

Я чувствовал, как эта связь входит в самую мою суть, как прорастает в меня, и как в то же самое время я прорастаю в Лукерью. Все наши ссоры, все недомолвки, все обиды не исчезли, а стали частью узора, тёмными ниточками, которые лишь подчёркивали сияние золота и серебра.

Свет погас, а чувство осталось. Будто деталь, что сто веков не на своём месте лежала, наконец-то встала в паз. Лукерья шагнула ко мне и, несмело так, дотронулась до моего рукава. Я не отпрянул. Только вздохнул тяжело, чтобы хоть как-то скрыть то, что творилось у меня внутри.

— Дождался, старый ворчун, — прошептала она. Я только хмыкнул. А что тут скажешь? Всё и так было ясно.