Книга Помещица, страница 105 – Инна Дворцова

Между нами было всего десять шагов, но они казались непреодолимой пропастью, заваленной обломками нашей разрушенной жизни. Мы оба были сломлены, и оба инстинктивно берегли свои осколки, боясь поранить друг друга ещё сильнее.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь сиплый хрип. Что я мог ей сказать? Какие слова могли бы перекрыть грохот рушащихся стен нашего прошлого?

Она сделала первый шаг, но не ко мне. Она подошла к деревцу и бережно коснулась его ветки.

— Здравствуй, отец, — её голос был тихим, но он пронзил меня насквозь. В нём не было холода. В нём была боль, которую она научилась носить с достоинством, как носят траур.

— Елизавета… — выдохнул я, и имя собственной дочери обожгло мне губы.

Молчание, которое повисло между нами, было тяжёлым, как земля на крышке гроба. Я видел в её лице черты покойной жены, и это было невыносимо. Опустил глаза, не в силах выдержать её взгляд.

— Мама любила тебя, — произнесла она так тихо, что я едва расслышал. — Она любила того, кого я почти не помню. Доброго, смешливого… Не того, в кого тебя превратила Клара. Пожалуйста… помни это.

Её слова были не обвинением, а актом милосердия. Она не судила меня. Она протягивала мне ниточку к тому человеку, которым я когда-то был, к тому, кого я сам убил и похоронил. И эта доброта, это сострадание сломали меня окончательно.

Я не помню, как мои ноги подогнулись. Я рухнул на колени в рыхлую садовую землю, и из меня вырвался крик — беззвучный, душераздирающий вопль раскаяния, который столько лет таился внутри.

— Прости… — задыхаясь, прошептал я. Слёзы, горячие, как расплавленный свинец, хлынули из глаз. — Лиза, дитя моё… прости меня. Я был марионеткой. Пустой, безвольной куклой. Я помню всё! Помню её шёпот в моей голове, её ледяные пальцы на моей душе… Я видел, как гаснет свет в твоих глазах, видел твой страх, твоё отчаяние… и молчал! Мой язык прирастал к гортани, руки висели плетьми. Я кричал внутри, я бился о стенки своей черепной коробки, но тело… тело принадлежало ей. Я был живым мертвецом, который смотрел, как мучают его дитя, и не мог даже моргнуть без её приказа. Прости… прости этого пустого, ничтожного старика…

Я зарылся лицом в ладони, содрогаясь от рыданий, которые разрывали меня на части. Я был готов ко всему: к презрению, к приказу убираться, к тому, что она отвернётся и уйдёт.

Вместо этого я услышал тихий шелест платья. Она подошла и… опустилась на колени рядом со мной. В ту же землю, в ту же пыль. Я не смел поднять головы, но почувствовал, как её тёплая, дрожащая рука осторожно легла на моё плечо. Этот жест был подобен удару молнии. Он прошил меня насквозь, выжигая остатки тьмы.

— Я знаю, — прошептала она, и в её голосе тоже дрожали слёзы. — Я видела это в твоих глазах, отец. Иногда я видела, как ты смотришь на меня… настоящий ты. И это давало мне силы.

Её слова, её прикосновение… Это было не прощение. Это было нечто большее. Это было принятие. Она видела мою боль, моё унижение, и не отвернулась.

Собрав последние силы, я поднял на неё заплаканное лицо.

— Камилла… — хрипло выдавил я, потому что правда должна была быть сказана до конца. — Она узнала обо всём, что творила её мать. Ужас содеянного сломил её. Она… ушла в монастырь Скорбящей Девы. Искать покаяния за грехи матери. И за свои.