Книга Убийца драконов и его тень. Красные нити, страница 36 – Марьяша Ришелье

Я молча положил на камень перед ней кошель с золотом.

— Десять, как договаривались.

Она ссыпала монеты в подол, даже не пересчитав. Кивнула на груду камней в центре храма:

— Садитесь туда. Оба.

Мы с Моник переглянулись. Она была физической — полнолуние давало силу, и даже здесь, в этом жутком месте, она держалась рядом.

Сели.

Вокруг нас старуха начала раскладывать травы. Пучки сухих растений, пахнущих гнилью и мёдом одновременно. Поливала их чем-то из склянки — жидкость шипела, дымилась.

— Кровь давай, — приказала она мне.

— Чью?

— Свою. Её не надо. Её кровь — это ты сам.

Я протянул руку. Старуха полоснула по запястью кривым ножом — быстро, не больно. Кровь закапала на травы.

Она забормотала что-то на непонятном языке. Тени вокруг закружились быстрее, зашептали, заплясали в лунном свете.

Потом старуха достала из мешка труп.

Какого-то зверька — то ли крысы, то ли кошки — уже мёртвого, разлагающегося. Швырнула его в центр круга.

— Жертва, — пояснила она. — Тёмным духам. Чтоб не мешали.

Я сглотнул, но промолчал.

Моник сжала мою руку.

— А теперь, — старуха повернулась к нам. В руках у неё блеснул кинжал. Короткий, кривой, с чёрной рукоятью. — Ты, драконоубийца. Бери.

Я взял.

— Сам разрежешь нити, — сказала она. — Ей больно будет. С губами резать придётся — они вросли. Но ты режь. Аккуратно, но быстро.

Я посмотрел на Моник. Она кивнула. В глазах — ни страха, только доверие.

— А после, — продолжала старуха, — она будет говорить. Говорить так, что ты сам её прирезать захочешь.

Я замер:

— Что значит — говорить?

— То и значит. Проклятие — оно всю жизнь в тебе сидело. Всю боль, что ты копил, все страхи, все обиды, всё, что ты затыкал, заливал саке, забивал бабами — оно теперь наружу выйдет. Её голосом. Она скажет тебе всё. Каждую твою гниль, каждый стыд, каждый миг, когда ты хотел сдохнуть.

Старуха наклонилась ближе. Глаза её горели.

— Удержишь нож — не вонзишь в неё — появится шанс. Ударишь... — она развела руками. — Что ж, нити её всю увьют. Не только губы, но и глаза, и ноздри, и уши. Слепой, немой, глухой тварью станет, но привязанной к тебе навечно. Везде рядом будет. В каждом отражении. Только уже не спасёт никто.

Тишина.

Только ветер гуляет по развалинам да тени шепчутся.

Я смотрю на Моник.

Она смотрит на меня.

В её глазах — ни страха. Только любовь. Та самая, что была всё это время.

— Ты готова? — спросил я хрипло.

Она кивнула.

Я поднёс кинжал к её лицу.

Лезвие холодное, острое. Она не отводит взгляда.

— Прости, — шепнул я. — Что больно будет.

Она улыбнулась. Сквозь нитки. Мол, терпела столько лет — ещё немного потерплю.

Я резал.

Первая нить лопнула с тихим звуком — будто струна порвалась. Моник вздрогнула, но не отстранилась.

Вторая. Третья.

Красные нити падали на камни, сворачивались, таяли, превращались в дым.

Кровь выступила на губах — красная. Человеческая. Впервые я видел у неё красную кровь.

Последняя нить.

Я разрезал её — и отбросил кинжал в сторону.

Моник открыла рот.

И заговорила.

Шэйн Лоро

Она открыла рот.

Губы, впервые свободные от ниток, дрожали. Кровь — красная, живая — текла по подбородку, капала на камни.

Тихий выдох.

Непривыкшие к свободе губы пробовали воздух, шевелились беззвучно.

А потом слова полились.

— Ты... — голос хриплый, сорванный, как будто она никогда им не пользовалась. — Ты думал, что мать тебя бросила потому что ты плохой... ты помнишь тот день... когда она ушла и не вернулась... ты сидел и ждал три дня... а она не пришла...