Книга Убийца драконов и его тень. Красные нити, страница 1 – Марьяша Ришелье

Моник

Мой рот зашит красными нитями.

Шёлк грубый, он режет губы, и если бы я могла плакать, слезы давно бы пропитали эти стежки насквозь, сделав их слабыми. Но я не могу. Призраки не плачут. Призраки только смотрят.

Я смотрю на него.

Шэйн Лоро. Убийца драконов. Генерал, который поверил в благодарность принцесс и выпил свою награду до дна — полную чашу проклятия.

Сейчас он сидит у зажженного фонаря в дешёвой гостинице на окраине Киото. Дождь барабанит по бумажной сёдзи, и в щели задувает холод. На столе стоит бутылка саке и глиняная кружка. Он пьёт уже третий час. Пьёт, чтобы забыть, как горела его плоть, когда проклятие впивалось в кости. Пьёт, чтобы не видеть меня.

Но я здесь. Я всегда здесь.

Он видит меня в мутном стекле, в лужицах пролитого саке на тёмном дереве, в лезвии своего клинка, который никогда меня не разрезал.

Клинок драконоборца бессилен против тени.

В его глазах я — насмешка богов. Хрупкая девушка с изящной фигурой и слишком бледной кожей, застывшая за его спиной в отражении. Мои губы стянуты в вечном молчании алой нитью. Я — его боль, обретшая лицо.

Сегодня он снова попытается меня убить.

Я вижу это по тому, как его пальцы сжимают край стола. Как дёргается шрам на скуле — память о том драконе, в башне. Он ненавидит меня. Ненавидит за то, что я — напоминание. За то, что принцесса была рукожопой и вместо того, чтобы просто сжечь его боль, она выплюнула заклинание, соткав меня из его агонии.

Он поворачивает голову к старому, треснувшему зеркалу в углу.

Я смотрю на него оттуда. Жуткая кукла в вязкой темноте. Он не вздрагивает. Он уже привык.

— Опять пялишься, тварь? — голос у него низкий, хриплый от саке и табачного дыма. В нём всегда эта насмешка. Даже когда он зол. Даже когда ему больно. — Нравится смотреть, как мужик напивается? Или ждёшь, когда я подохну, и ты наконец-то развеешься?

Я качаю головой. Медленно. Чтобы он видел.

Я не хочу, чтобы он умирал. Я хочу защищать. Я хочу объяснить, что та тварь с щупальцами, что ждала его у реки, я её отогнала. Что я отвожу беду от его спины каждый раз, когда он спит беспробудным сном.

Но я молчу. Нити стягивают губы туже любой клятвы.

— Ты даже не лаешь, — усмехается он, и в этой усмешке столько горечи, что хоть ложкой ешь. — Хуже собаки. Только место занимаешь в отражениях.

Он делает глоток, запрокидывает голову, и кадык дёргается на жилистой шее. Шэйн красив. Даже злым, даже пропащим. В нём есть та дикая, опасная грация хищника, который залёг на дно, но всё ещё смертельно опасен.

— Ладно, — ставит кружку. — Хватит на сегодня лицезреть твою немую рожу.

Он встаёт. Идёт к зеркалу. В руке появляется кинжал — не тот тяжёлый меч для драконов, а лёгкий, для людей. Для таких тварей, как я.

Я не отвожу взгляда. Я смотрю на него из зазеркалья.

Удар. Звон. Осколки брызгают в стороны.

Моё отражение дробится на тысячу кусков, разлетается по полу.

— Тва-а-арь... — выдыхает он, опираясь рукой о раму.

Он весь дрожит. От ярости. От бессилия. Рука порезана стеклом, и по пальцам течёт кровь, тёмная, почти чёрная в тусклом свете.

Я появляюсь в самом крупном осколке у его ног. Смотрю снизу вверх. На моём лице застыла печаль, которую он не может прочитать.

Шэйн замирает. Смотрит на меня, на свою кровь, на нити на моих губах.