Книга Убийца драконов и его тень. Красные нити, страница 7 – Марьяша Ришелье

Она должна была вредить. Обязана. Твари и проклятия всегда только вредят — это закон, это природа, это единственное, что в них есть.

Но...

Я напряг память, продираясь сквозь года, сквозь пьяный туман, сквозь злость, которой было так много, что она застилала всё.

Когда она хоть раз причинила мне вред?

Она появлялась. Всегда. Везде. В зеркалах, в лужах, в лезвиях мечей, в глазах людей, в полировке самурайских доспехов, в чёртовых чайных ложках. Я оборачивался — она была. Я не оборачивался — чувствовал её взгляд затылком.

Бесило. До скрежета зубовного.

Но вред?

Я вспомнил, как в первый год, когда проклятие только родилось, я попытался её ударить. Меч прошёл сквозь отражение, и я врезался в стену, расшиб лоб. Она смотрела на меня из треснувшего зеркала, и в глазах была... вина? Сочувствие?

Она никогда не нападала.

Ни разу.

Даже когда я орал, даже когда кидал в неё предметами, даже когда разбивал зеркала, раня себя осколками, она просто смотрела.

И взгляд её... бесил. Да. Потому что в нём не было злобы. Не было ненависти. Не было того, что я ожидал увидеть в глазах проклятия.

Там было что-то другое. Что-то, от чего хотелось бить сильнее, чтобы стереть это с её лица. Чтобы она стала настоящей тварью. Чтобы оправдала мою ненависть.

А она не оправдывала.

Она просто была. Рядом.

Я вспомнил, как зимой, в горах, когда я замёрз почти до смерти, ночевал в снегу, потому что не мог развести костёр, — мне казалось, что ночью кто-то лёг рядом. Тёплый. Невесомый. Холод отступил, я выжил.

Тогда я списал на удачу. На дурость.

А сейчас...

Сейчас я сидел на битом стекле, пил саке и понимал одну простую вещь, от которой хотелось выть в голос.

Она никогда не вредила.

Она только смотрела. Своими огромными глазами, в которых плескалась вселенская тоска. Тоска по мне? По себе? По тому, что она не человек и никогда им не станет?

Я вспомнил, как назвал её Моник. В пьяном бреду, в дешёвом борделе, когда она появилась в зеркале над кроватью какой-то шлюхи. Шлюха завизжала, убежала, а я сидел голый, смотрел на неё и хохотал, как безумный.

— Даже у твари должно быть имя, — сказал я тогда. — Чтобы было кого матом крыть.

А она... она улыбнулась.

Сквозь нитки.

Я видел это. Глаза её смеялись. Она приняла имя. Она была не против.

Тварь, которую назвали по имени, перестаёт быть просто тварью. Она становится... чем-то большим.

Я этого не знал тогда. Не понимал.

Или не хотел понимать.

Бутылка опустела. Я швырнул её в стену, следом за первой.

— Ты должна меня ненавидеть! — заорал я в пустоту. — Слышишь?! Ты должна была вредить! Должна была свести меня с ума, убить, замучить! А ты... ты...

Я замолчал, потому что голос сорвался.

Сидел на полу, в луже саке и собственной крови из порезанных ног, и смотрел на осколки.

В одном из них, самом мелком, мне померещилось движение.

Я вскочил, кинулся к нему, схватил, порезал пальцы, поднёс к свече.

Пусто.

Просто блик.

Или нет?

Я всматривался до рези в глазах, пока не понял — там только я. Безумный, пьяный, окровавленный мужик смотрит на себя в осколок и видит то, чего нет.

— Моник... — прошептал я, прижимая стекло ко лбу. — Где ты? Ты же не могла... Ты не имеешь права. Ты моё проклятие. Ты привязана ко мне. Навсегда. Так сказала та рукожопая сука. Так сказано в проклятии. Ты не можешь уйти.