Книга Убийца драконов и его тень. Красные нити, страница 8 – Марьяша Ришелье

Тишина.

Только свечи потрескивают и где-то вдали петух орёт, встречая рассвет.

— Ты должна быть здесь, — сказал я тихо. — Должна. Потому что без тебя...

Я не договорил.

Потому что без неё я снова один.

По-настоящему один.

Без молчаливого свидетеля. Без этого жуткого отражения. Без взгляда, который бесил, но который... был.

Столько лет я ненавидел её за то, что она напоминает мне о той принцессе. О предательстве. О том, что за добро всегда наказывают.

А она была не при чём.

Она просто родилась из моей боли. И всю свою нежизнь пыталась... что? Защитить? Согреть? Спасти?

Сегодня она спасла меня. В прямом смысле. Встала под когти виверны.

И теперь её нет.

Я допил последнюю бутылку, зажевал горлышко зубами и отшвырнул в сторону.

— Только попробуй не вернуться, — пообещал я темноте. — Я найду ту принцессу. Я вытрясу из неё, как вернуть проклятие. И если для этого нужно будет притащить тебя обратно через все круги ада — я притащу.

Я лёг прямо на пол, среди осколков, и закрыл глаза.

— Слышишь, Моник? Ты моя. Моя тварь. Моё проклятие. Я не отдам тебя даже смерти.

Перед тем как провалиться в пьяный сон, мне показалось, что в самом дальнем углу комнаты, там, где тени гуще всего, что-то шевельнулось.

Я улыбнулся.

— Вот так-то лучше, — прошептал я. — Сиди там. Я завтра... завтра разберусь.

И тьма приняла меня.

Моник

Тьма.

Здесь нет зеркал. Нет отражений. Нет его лица, которое я могла бы украсть у стекла, чтобы чувствовать себя живой.

Здесь только тени. Густые, вязкие, они облепляют раны, и от этого боль становится глубже, въедливей. Чёрная кровь всё ещё сочится из боков, разрывая плоть, из которой я соткана.

Я в мире нечисти.

Пространство между мирами, куда уходят проклятия, когда их ранят. Куда уходят тени, когда им негде отражаться. Здесь нет света, нет звуков, только тихое, голодное шевеление вокруг.

Они чувствуют мою кровь.

Я слышу их. Других. Таких же, как я — порождённых чьей-то болью, чьей-то ненавистью, чьим-то отчаянием. Они кружат рядом, щупают тьму длинными пальцами, принюхиваются к моей слабости.

Свежая рана. Свежая кровь. Свежее мясо проклятия, которое посмело стать физическим, чтобы защитить своего хозяина.

Глупая. Какая же я глупая.

— Ты пахнешь жизнью, — шелестит кто-то слева. Голос похож на шорох опавших листьев. — Жизнью человека. Ты пила из него силу.

Я молчу. Рот зашит. Даже здесь, в мире теней, я не могу говорить.

— Она немая, — смеётся другой голос, справа. — Посмотрите на неё. Хозяин зашил ей рот, чтобы не кричала, пока он её мучил?

— Нет, — отвечает третий, и в этом голосе чувствуется старость. Древность. Я поворачиваю голову и вижу его — тень, такую густую, что она почти обретает форму. Старик. Сгорбленный, с длинными руками, почти до земли. Глаза горят тусклым болотным светом. — Это не хозяин. Это сбой. Сама природа проклятия дала трещину, когда рождало её. Видишь нити? Они не снаружи. Они изнутри. Она сама себя зашила, чтобы не навредить ему.

Я отшатываюсь.

Он видит. Он понимает.

— Не бойся, девочка, — старик присаживается рядом, и от него пахнет сыростью и забвением. — Я здесь дольше всех. Я видел тысячи проклятий. Тысячи тварей. Тысячи таких же, как мы.

Мы.

Я никогда не думала о себе как о «мы». Для него я всегда была одна. Его личная тварь. А здесь, в этой тьме, нас много.