Книга Убийца драконов и его тень. Красные нити, страница 10 – Марьяша Ришелье

Я смотрю на старика с удивлением.

Он защищает меня?

— Не смотри так, девочка, — он криво усмехается. — Я не добрый. Я просто старый и хитрый. Я чую его ярость. Она прожгла дыру в мирах, когда ты исчезла. Он сейчас там, в своём мире, крушит всё вокруг и зовёт тебя. И если ты не вернёшься, он и правда найдёт способ прорваться сюда. А нам тут такие гости не нужны. Живые люди в мире теней — это катастрофа.

Я зажимаю раны сильнее.

Боль пульсирует в такт сердцу.

— Я не могу, — жестами отвечаю я. — Убью.

— Подожди, — старик наклоняется ближе. — Ты плохо слушала. Я сказал — когда проклятие ранено, оно голодает и может убить. Но если хозяин сам тебя примет... если он сам откроется... проклятие может пить иначе. Не убивая. Питаться не болью, а чем-то другим.

Чем?

— Любовью, — старик пожимает плечами. — Не смотри на меня так. Я сам в это не верю, но легенды ходят. Если проклятие и хозяин связаны не только болью, если есть что-то ещё... они могут стать чем-то большим. Но это риск. Если он не примет — ты высосешь его досуха раньше, чем успеешь моргнуть.

Я закрываю глаза.

Перед внутренним взором — он. Сидит на полу среди осколков, пьяный, окровавленный, злой. Орёт моё имя. Швыряет бутылки.

И в этом крике — не ненависть.

Тоска.

Он тоскует по мне.

Дурак. Великий убийца драконов, циничный генерал, который ненавидит весь мир — тоскует по своему проклятию.

— Он... звал? — показываю жестами.

— Всю ночь, — кивает старик. — И сейчас зовёт. Не переставая. Ты слышишь?

Я прислушиваюсь.

Сквозь толщу миров, сквозь тьму, сквозь голодное шипение теней пробивается его голос.

— Моник... вернись... тварь ты немая... я не разрешал... слышишь... Моник...

Грубый. Хриплый. Пьяный.

Самый прекрасный голос в мире.

Я открываю глаза.

Смотрю на старика.

— Я попробую, — показываю я.

— Умрёшь, — предупреждает он. — Или его убьёшь.

Киваю.

Знаю.

Поднимаюсь, пошатываясь. Чёрная кровь течёт по ногам, собирается в лужицу подо мной. Тени шарахаются — моя кровь жжёт их. Потому что в ней он. Его сила. Его ярость. Его жизнь.

— Девочка... — старик качает головой. — Дура ты.

Улыбаюсь.

Сквозь нитки. Глазами.

Знаю.

И шагаю в пустоту.

Тьма смыкается надо мной, разрывает на части, собирает заново. Миры скользят сквозь тело, оставляя ожоги. Я лечу сквозь боль, сквозь страх, сквозь голод, который рвёт внутренности, требуя вернуться и пить.

Я лечу к нему.

Потому что он зовёт.

Потому что даже если я убью себя — я хочу умереть рядом.

Я хочу видеть его лицо.

В последний раз.

Хотя бы в отражении.

Моник

Тьма выплюнула меня в самый тёмный угол комнаты, и я благодарна ей за это. Здесь, за старым комодом, куда не достаёт свет одинокой свечи, меня не видно.

Не видно.

Значит, не будет этого взгляда, полного ненависти. Не будет криков. Не будет очередной бутылки, летящей в моё отражение.

Я просто постою здесь. Посмотрю на него. В последний раз.

Он спит.

Уткнулся лицом в стол, разметав руки среди пустых бутылок и осколков. Кимоно пропиталось саке и кровью — его кровью, из порезанных ладоней. Он даже не перевязал их. Дурак.

В комнате разгром. Всё, что могло давать отражение, разбито, перевёрнуто, расшвыряно. Он искал меня. Он звал.

А я стояла там и слушала.

Чёрная кровь всё ещё течёт из ран на боку. Медленно, но безостановочно. Она заливает пол подо мной, впитывается в старые доски, оставляя тёмное пятно, которое уже не оттереть.