Книга Убийца драконов и его тень. Красные нити, страница 38 – Марьяша Ришелье

— Знаю.

Я шагнул к ней.

— ...ты хочешь убить меня, чтобы не слышать этого...

— Нет, — сказал я. — Не хочу.

Я опустился на колени перед ней. Отбросил кинжал в сторону. Он звякнул о камни и покатился во тьму.

— Говори, — сказал я. — Говори всё. Я выдержу.

Она смотрела на меня сквозь слёзы. Губы её шевелились, выдавая очередную гадость:

— ...ты боишься, что я уйду, как только смогу...

— Не уйдёшь.

— ...ты думаешь, что недостоин любви...

— Знаю.

— ...ты...

Я прижал палец к её губам.

— Тише, — сказал я. — Я слышу. Я слышу тебя. И себя слышу. И всё это — моё. И я принимаю.

Она замерла.

Губы её перестали двигаться. Слова застряли в горле.

— Принимаю, — повторил я. — Всю боль. Весь страх. Всё дерьмо, что я в себе носил. Принимаю. И тебя принимаю. Всю. Такую, какая есть.

Она всхлипнула.

И замолчала.

Впервые — замолчала сама. Не потому что нитки, не потому что магия. Просто — замолчала.

— Моник? — позвал я тихо.

Она открыла рот.

— Шэйн, — сказала она.

Просто моё имя.

Голосом. Настоящим, живым, хриплым от долгого молчания.

— Шэйн...

— Я здесь, — ответил я. — Я здесь, Моник.

Она упала в мои объятия, и я прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит, как плачет, как шепчет моё имя снова и снова.

А за спиной шипела старуха, и монах читал молитвы, и тени разбегались в стороны.

Мне было плевать.

У меня в руках говорило моё проклятие.

И говорило оно не гадости.

Оно говорило моё имя.

Моник

Свобода оказалась болью.

Когда последняя нитка упала с губ, я почувствовала радость. Такую яркую, такую чистую, что сама испугалась. Губы, впервые ничем не стянутые, шевелились, пробовали воздух, кровь текла по подбородку — и это было прекрасно.

Я посмотрела на него.

Он сидел напротив, сжимая в руке кинжал, и ждал. В глазах — надежда, страх, любовь.

Я открыла рот, чтобы сказать его имя.

Просто имя. Шэйн.

И вместо этого из горла полезло:

— Ты думал, что мать тебя бросила потому что ты плохой...

Нет!

Я зажала рот руками, но слова текли сквозь пальцы, как чёрная кровь сквозь раны.

— Ты хотел умереть после дракона, но было страшно...

Нет, нет, нет!

Я смотрела на него и видела, как меняется его лицо. Как боль входит в него с каждым моим словом. Как рука с кинжалом вздрагивает.

Я не хотела.

Я не хотела быть его болью.

Я не хотела, чтобы он это слышал.

Я хотела сказать ему: «Я люблю тебя. Спасибо, что снял нитки. Ты самый лучший. Ты мой».

А говорила гадости. Грязные, страшные, те, что он прятал глубоко внутри.

Я смотрела на кинжал в его руке и готова была сама вырвать его, отрезать себе язык, замолчать любой ценой. Или уйти в тени — пусть сожрут, пусть разорвут на части, только бы не видеть эту боль в его глазах.

— ...ты боишься, что я уйду, как только смогу...

Я не уйду! Я никогда не уйду! Я люблю тебя, дурак!

— ...ты думаешь, что недостоин любви...

Достоин! Самый достойный из всех!

— ...ты...

Я захлёбывалась словами, которые не могла остановить. Каждое было ножом — ему в сердце, мне в душу.

Я видела, как он заносит кинжал.

И мысленно кричала: «Ударь! Убей! Только не смотри так! Только не смотри на меня с этой болью!»

Но вместо удара он отбросил кинжал.

Опустился на колени.

И сказал: «Говори. Я выдержу».

Я смотрела на него сквозь слёзы. Сквозь слова, которые всё ещё лились. Сквозь эту проклятую магию, что рвала меня изнутри.