Книга Убийца драконов и его тень. Красные нити, страница 35 – Марьяша Ришелье

Монах замер:

— Другого?

— Нити снять хочу. Чтобы говорила. Чтобы осталась.

Он долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Моник. Потом снова на меня.

— Ты знаешь, что она — часть тебя? — тихо спросил он. — Твоя боль. Твоё одиночество. То, что ты годами затыкал.

— Знаю.

— И хочешь, чтобы это говорило?

— Хочу.

Монах вздохнул, закрыл глаза, покачал головой.

— Не иди ты к старухе той, внучок, — сказал он устало. — Беду накличешь.

Я усмехнулся:

— Откуда про старуху знаешь?

— Знаю. Все тёмные в городе друг про друга знают. Она сильная, но гнилая. Сделает, что просишь, но цену возьмёт такую, что не расплатишься.

— Я заплачу.

— Не золотом, — перебил монах. — Душой. Частью тебя. Тем, что дороже денег.

Я сжал руку Моник. Она ответила — тёплыми пальцами, дрожащими, но крепкими.

— Послушай старика, — продолжал монах. — Я священник. Много видел. И девочку в зеркале вижу — с твоими волосами и глазами. Проклятие твоё. А рот... ты же сам его закрыл.

Я дёрнулся:

— Что?

— Твоё желание их связало, — монах кивнул на нитки. — Ты так хотел, чтобы боль молчала, чтобы тоска не кричала, чтобы одиночество не выло по ночам — что заставил её замолчать. Сам. Не принцесса. Не магия. Ты.

Моник посмотрела на меня. В глазах её не было упрёка. Только понимание.

— Уйми боль сам, — тихо сказал монах. — Прими её. Отпусти. Не гони, не затыкай, не топи в саке. Просто прими. И само оно развяжется.

— И она исчезнет, — закончил я. — Ты не колдун, тебе о том не известно, священник.

Монах покачал головой:

— Я добро и свет, внучок. А старуха та — тьма. Гниль она. Подумай.

Он закрыл ящик, поднялся.

— Я не настаиваю. Лишь предлагаю пути. А теперь... — он посмотрел на меня с неожиданной теплотой. — Исповедайся, если есть желание. Облегчи душу.

Я молчал долго.

Моник сжимала мою руку.

— Не в чем мне исповедоваться, — сказал я наконец. — Кроме одного греха.

— Какого?

— Я слишком долго ненавидел то, что должен был любить.

Монах кивнул:

— Это уже начало. Подумай о моих словах. Я буду в храме у порта. Придёшь — приму.

Он вышел.

Дождь за окном не стихал.

Я сидел, сжимая руку Моник, и смотрел в стену.

— Ты слышала? — спросил я тихо.

Она кивнула.

— Что думаешь?

Она пожала плечами. Потом взяла мою руку, поднесла к своим губам, провела пальцем по ниткам.

Ты сам меня зашил. Ты сам можешь и снять.

— Но если сниму по-доброму — ты исчезнешь?

Она не знала. Развела руками.

Я вздохнул.

— Значит, к старухе. Рискнём.

Она прижалась ко мне.

— Я не хочу тебя терять, — сказал я. — Лучше пусть ты говоришь любую боль, чем молчишь в никуда. Лучше ты будешь рядом и мучить меня словами, чем исчезнешь в свете.

Она подняла голову, посмотрела в глаза.

И я увидел в них то же, что чувствовал сам.

Выбор сделан.

Осталось дожить до полнолуния.

Шэйн Лоро

Гора встретила нас ветром и луной.

Полная, круглая, она висела прямо над старым храмом, заливая всё вокруг мертвенным серебряным светом. Храм стоял на вершине холма — развалины, камни, поросшие мхом, и пустые окна, в которых гулял ветер.

Старуха ждала внутри.

Сидела на груде камней, скрестив ноги, и курила какую-то вонючую траву. Глаза её горели в темноте болотным светом, тени вокруг шевелились, жили своей жизнью.

— Пришли, — прошамкала она довольно. — А я уж думала, струсите.