Книга Убийца драконов и его тень. Красные нити, страница 34 – Марьяша Ришелье

— Моник... — шепчет он. — Я люблю тебя. Не как часть себя. Не как боль. Как тебя. Просто тебя.

Я улыбаюсь.

Сквозь нитки.

Слезы текут по щекам — чёрные, счастливые.

Он встаёт, берёт моё лицо в ладони, целует в лоб, в глаза, в щёки, в нитки на губах.

— Скоро, — обещает он. — Скоро я услышу твой голос. И ты скажешь мне всё это сама. Не кровью на стекле. Не взглядом. Голосом.

Я киваю.

Мы стоим в тёмном переулке, обнявшись, и над нами зажигаются звёзды.

Впервые в жизни я чувствую, что всё будет хорошо.

Потому что он понял.

Потому что он принял.

Потому что я — это он. А он — это я.

И мы вместе.

Шэйн Лоро

Утро началось с дождя.

Серого, мелкого, бесконечного. Он барабанил по крыше, стекал по стёклам, заливал улицы. В комнате было сыро и холодно, но мне плевать.

Я сидел на футоне, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как она сидит рядом.

Моник.

Днём, при свете, она редко могла быть физической. Но дождь давал тени. Тени заполняли комнату, и в их густоте она обретала плоть.

Просто сидела рядом. Положив голову мне на плечо. Тёплая. Пахнущая грушами.

Я гладил её по волосам и чувствовал покой.

— Хорошо, — сказал я тихо. — Что дождь.

Она улыбнулась. Сквозь нитки.

В дверь постучали.

— Господин Шэйн! — голос хозяина гостиницы, испуганный и суетливый. — Господин! К вам монах пришёл! Из храма! Говорит, после убийства исповедаться полагается!

Я замер.

Моник дёрнулась, хотела исчезнуть, но я придержал её за руку.

— Сиди, — шепнул я. — Послушаем.

— Да и с этим... — продолжал хозяин за дверью. — Ну, с проклятием вашим может помочь. Ладан да бумажки с заговорами принёс! Впустить?

Я усмехнулся:

— Впусти. Посмотрим на чудотворца.

Дверь открылась.

Вошёл старик. Высокий, худой, в тёмной рясе, с длинной седой бородой и глазами, которые видели слишком много. В руках он нёс деревянный ящичек, от которого пахло ладаном и старостью.

Моник сжалась рядом со мной, но не исчезла. Храбрая.

Монах остановился на пороге, оглядел комнату, меня, пустоту рядом. Но я знал — он видит.

— Мир этому дому, — произнёс он глухо.

— Саке хочешь? — спросил я, не двигаясь.

— Не пью.

— А зря. Помогает.

Он подошёл ближе, поставил ящик на стол, открыл. Внутри лежали свитки, какие-то амулеты, пучки сухих трав.

— Я слышал, ты тварь убил в порту, — сказал монах. — За это спасибо. Люди боялись в море выходить.

— Не за что. Заплатили.

— Но дело не в этом, — он посмотрел прямо на меня. Точнее — чуть левее. Туда, где сидела Моник. — Дело в том, что ты носишь.

Я напрягся:

— И что же я ношу?

— Проклятие, — просто ответил монах. — И боль. Много боли. И тоску. И одиночество. Всё это собралось в форму и теперь живёт с тобой.

— Ты видишь?

— Вижу. Девочку с твоими глазами и твоими волосами. И ртом, зашитым красными нитями.

Я переглянулся с Моник. Она смотрела на монаха с интересом и опаской.

— Ты пришёл изгнать её? — спросил я спокойно.

Монах покачал головой:

— Я пришёл предложить путь. Другой путь.

Он достал из ящика стопку бумажек с иероглифами и пучок ладана.

— В душе боль уймёшь — и проклятие спадёт, — сказал он. — Я помогу. Молитвы, очищение, покаяние. Она уйдёт тихо, без боли. Растворится, как сон.

Я молчал.

— Не нужно, — сказал я наконец. — Не нужно мне, чтобы оно спадало, старик. Другого хочу.