Книга Убийца драконов и его тень. Красные нити, страница 40 – Марьяша Ришелье

— Дура.

— Знаю.

Я вздохнул, лёг обратно, прижимая её крепче.

— Слушай сюда, Моник. И запоминай. Потому что повторять не буду.

Она замерла.

— Я мог тебя убить. Сегодня. Там, в храме. Кинжал был в руке. Я уже занёс его.

Она вздрогнула.

— Но хуже, — продолжал я. — Если бы я ударил — ты бы не умерла. Ты бы стала... другой. Старуха сказала — нити увьют глаза, ноздри, уши. Слепая, немая, глухая. Но привязанная ко мне навечно. В каждом отражении. Всегда рядом. И никогда...

Я замолчал, потому что картинка встала перед глазами.

Моник в углу. С нитками на глазах. На ушах. На носу. Стоит и не видит меня. Не слышит. Не чувствует. Только присутствует — вечная тень, вечное напоминание.

И я, сходящий с ума от этого зрелища, разбивающий зеркала, в которых она есть, но не видит меня.

Я дёрнулся, мотнул головой, отгоняя видение.

— Никогда, — сказал я вслух. — Никогда так не будет. Слышишь? Я лучше сам сдохну, чем позволю этому случиться.

Моник прижалась ко мне:

— Не сдохнешь. Я не дам.

— Охранять меня будешь?

— Всегда.

Я усмехнулся, поцеловал её в макушку.

— Люблю тебя, — сказал я. — Впервые говорю это вслух и не пьяный. Люблю. Ты — моё проклятие, моя боль, моя тварь, моя Моник. И я никому не дам тебя обидеть. Даже себе.

Она заплакала.

Чёрные слёзы текли по щекам, падали на мою руку, на одеяло.

— Прости, — шептала она. — Прости, прости...

— За что ты опять?

— Я плачу... чёрным... я всегда буду чёрным...

— Мне плевать, — сказал я. — Хоть зелёным, хоть синим. Ты — моя. И слёзы твои — мои.

Я целовал её мокрые щёки, её губы в рубцах, её закрытые глаза.

— Спи, — сказал я. — Утро скоро. А завтра у нас будет новый день. Первый день, когда ты можешь говорить. И мы будем говорить. Обо всём. И о любви, и о боли, и о дерьме, которое во мне накопилось. Мы будем говорить, пока не выговоримся оба. А потом начнём жить.

— Жить? — переспросила она.

— Да. Жить. По-настоящему. Вместе.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Хорошо, — шепнула.

И заснула.

Прямо у меня на руках, тёплая, пахнущая грушами, с рубцами на губах и чёрными дорожками на щеках.

Самая красивая.

Я смотрел, как разгорается рассвет за окном, и думал о том, что всё могло быть иначе.

Что мы могли не дожить до этого утра.

Что я мог её убить.

Что мог сделать вечной пленницей без чувств.

Но не сделал.

Потому что вовремя пришёл монах. Потому что я успел понять. Потому что любовь оказалась сильнее страха и боли.

— Моя Моник, — прошептал я. — Моя тварь. Моё сердце.

Она вздохнула во сне и улыбнулась.

И я закрыл глаза, впервые за долгие годы чувствуя покой.

Настоящий покой.

Который не надо заливать саке.

Который просто есть.

Потому что она есть.

Шэйн Лоро

Утро встретило нас солнцем.

После недель дождей и серости оно ворвалось в комнату золотым потоком, залило футон, стены, разбитое зеркало в углу.

Я открыл глаза и первое, что увидел — Моник.

Она сидела рядом, поджав ноги, и смотрела на меня. Солнце играло в её волосах, делая их не чёрными — тёмно-синими, с отливом. Глаза блестели. Губы, ещё красные от вчерашних ран, шевелились беззвучно.

— Ты чего? — спросил я хрипло.

— Смотрю, — ответила она. — Я никогда не видела тебя при свете. Только в отражениях. Ты... другой.

— Какой?

— Красивый.

Я фыркнул:

— С похмелья все красивые.