Книга Убийца драконов и его тень. Красные нити, страница 39 – Марьяша Ришелье

Он слушал.

Он принимал.

— ...ты боишься, что я перестану тебя любить, когда увижу всего...

Нет! Я видела тебя всего! Все эти годы! И люблю!

— Шэйн, — выдохнула я, когда слова наконец затихли.

Просто имя.

Он обнял меня.

И я заплакала. Навзрыд, как ребёнок, прижимаясь к нему, чувствуя, как его руки гладят меня по спине, по голове, по мокрым щекам.

— Прости, — прошептала я. — Прости, прости, прости...

— За что? — он отстранился, заглянул в глаза.

— За эти слова. За боль. Я не хотела...

— Знаю, — он вытер слёзы с моего лица. — Я знаю, что не хотела. Я видел.

— Я люблю тебя, — сказала я. Впервые — голосом. — Я всегда тебя любила. С первого дня. С первого отражения.

Он улыбнулся.

— Знаю, — сказал он. — И я тебя. Тоже с первого дня. Только доходило долго.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

Смех получился хриплым, странным — непривычным для губ, которые никогда не смеялись вслух.

— Красиво смеёшься, — сказал он.

— Врёшь.

— Немного. Но привыкну.

Мы сидели в развалинах храма, обнявшись, а вокруг нас затихали тени. Старуха исчезла — то ли сбежала, то ли монах её прогнал. Монах стоял на пороге, смотрел на нас и улыбался.

— Ну что, внучок, — сказал он. — Принял боль?

— Принял, — ответила я за него.

Монах кивнул:

— Тогда живите. Долго и счастливо. Как в сказках.

— В наших сказках не бывает долго и счастливо, — усмехнулся Шэйн.

— Значит, теперь будет, — ответил монах и ушёл в ночь.

Мы остались одни.

Луна светила сквозь разбитую крышу, и в её свете я видела его лицо. Самое любимое. Самое родное.

— Шэйн, — позвала я.

— М?

— Я могу говорить.

— Знаю.

— Я могу сказать, что люблю тебя.

— Уже сказала.

— Я могу сказать это ещё раз.

— Говори.

— Люблю.

— И я.

— Люблю.

— Слышал.

— Люблю.

— Заткнись, — он улыбнулся и поцеловал меня.

Впервые — по-настоящему. В губы, свободные от ниток. Вкус крови, слёз и счастья.

Я задохнулась.

И поняла — это стоило всей боли.

Это стоило того, чтобы пройти через тьму, через голодные тени, через слова, которые резали без ножа.

Ради этого момента.

Ради него.

Ради нас.

Шэйн Лоро

В гостиницу мы вернулись под утро.

Я нёс её на руках — маленькую, лёгкую, почти невесомую. Она не просилась, не говорила, просто прижималась ко мне и молчала.

Впервые — молчала не потому что не могла говорить. А потому что не хотела.

Я уложил её на футон, укрыл одеялом, сам сел рядом. В комнате горела одна свеча — та самая, что освещала наши ночи. За окном серело небо, дождь кончился, но тени ещё держались.

Моник смотрела на меня.

Глаза огромные, влажные. На губах — следы от ниток. Красные полосы, рубцы, которые скоро заживут. Она то и дело проводила по ним пальцами, будто не верила, что они свободны.

— Шэйн, — шепнула она.

— Я здесь.

— Шэйн.

— Здесь.

— Шэйн.

Я усмехнулся:

— Я не уйду. Можешь не проверять.

Она улыбнулась. Слабо, робко — как ребёнок, который впервые пробует улыбаться.

— Прости, — сказала она.

— За что?

— За всё. За те слова. За то, что я... что во мне столько боли. Твоей боли.

Я лёг рядом, притянул её к себе.

— Ты не виновата, что носишь моё дерьмо. Я сам его туда сложил. Годами.

— Но ты слушал... и не убил...

— А ты хотела, чтоб убил?

Она промолчала.

Я приподнялся на локте, заглянул в глаза:

— Ты хотела, чтоб я тебя убил?

— Я хотела, чтобы ты не слышал этого, — прошептала она. — Я готова была сама... всё что угодно... только бы ты не смотрел так... с этой болью...