Книга Исповедь смертного греха 5, страница 94 – Макс Вальтер

— А что третий?

— А вот здесь как раз самое интересное…

Цукенг сделал паузу, и я услышал, как он сделал глоток чего-то.

— Он написал мне, чтобы я забыл фамилию, которую спрашивал. И чтобы больше не обращался к нему никогда и ни по какому поводу. Это дословно.

— То есть вас предупредили.

— Не то чтобы… Хотя, скорее всего, вы правы, — согласился он. — И знаете, что в этом самое занятное? Меня предупреждали много раз, за тридцать лет работы такое случалось регулярно. Но обычно это выглядит как торг. Мне дают понять, что товар опасный и цена выросла втрое. Так работает рынок.

— А здесь?

— Сейчас всё иначе. Человек, который годами кормится с того, что продаёт мне сведения, предпочёл отказаться от источника дохода навсегда. Просто чтобы не иметь отношения к вопросу, который я задал.

Я молчал и слушал.

— И я не разыгрываю спектакль, чтобы поднять ставку. Я действительно не могу дать вам то, что вы просите.

— Тогда объясните мне другое, — сказал я. — Почему так вышло? Что в этом деле такого, что так ревностно охраняет «Рудкофф»?

— Может, потому что вы спрашиваете о том, чего не существует.

— В смысле?

— В прямом, молодой человек. — Цукенг говорил медленно, подбирая слова. — Подумайте сами. Человек задержан полгода назад. Официально он погиб под завалом, и это зафиксировано в сводках, которые видели все. Значит, по документам его нет. Мёртвого человека не держат в следственном изоляторе, его не числят за отделом и на него не заводят дело.

— А что с ним делают?

— Его вывозят туда, где не бывает проверок, и записывают туда, куда не заглядывают посторонние. — Он помолчал. — И если мои каналы, которые достают до финансовой отчётности совета директоров, об этом человеке ничего не знают, значит, сведения о нём лежат там, куда эти каналы не достают в принципе.

— Где?

Цукенг снова замолчал, и я почти физически почувствовал, как он решает, говорить или нет.

— То, что я сейчас скажу, не товар и денег не стоит, — произнёс он наконец. — Это рассуждение, а не информация. Примите как есть.

— Договорились.

— У «Рудкофф» такие сведения хранятся в одном-единственном месте. Не в филиалах, не в региональных узлах и не на объектах содержания. Только в центральном контуре службы безопасности.

— А он где?

— Там же, где сидит руководство направления. Так устроено у всех: данные держат там, где принимают решения.

Я уже знал ответ, но всё равно спросил.

— Норд-Прайм?

— Бизнес-центр «Орион», — подтвердил Цукенг. — Пятьдесят седьмой этаж и выше, частный периметр, собственная служба охраны и внутренняя сеть, не соединённая с внешним миром ни одним проводом. Туда не ходят мои каналы. Подозреваю, что туда вообще нет входа.

Я встал и подошёл к окну.

Норд-Прайм. «Орион». То самое здание, где полгода назад я вёл Гиреева через прицел с чердака в пригороде. Где за сутки до этого положили троих из «Пояса», одного из которых мне теперь предстояло вытащить. Круг замкнулся так аккуратно, что я даже не удивился.

— И последнее, Евгений, — добавил Цукенг. — Я очень не советую вам туда лезть. Но, подозреваю, вы уже всё решили.

— Спасибо за откровенность.

— Удачи. И будьте добры, не упоминайте моего имени в том, что вы собираетесь сделать.

Канал погас.

Я стоял у окна, смотрел на огни Таргона и прокручивал в голове то, что он сказал. Три человека, двое из которых замолчали, а третий отказался от денег. Так не реагируют на запрос о заключённом. Так реагируют, когда кто-то спрашивает о том, за что убивают.