Книга Исповедь смертного греха 5, страница 50 – Макс Вальтер

— Ну что? — Приятель щёлкнул тумблерами и усмехнулся. — Сегодня мы наконец-то пройдём врата в сознании. Хоть посмотрим, каково это.

— Ничего особенного, — буркнул Михеев, не поднимая головы от экранов. — Реактор в порядке. Катушки сопла откликаются, геометрия в допуске.

— Бортовое оборудование в норме, — добавил Лёха. — Датчики врут по левому борту, но те, что мы ставили, врут в известную сторону.

— Сойдёт. Ключ на старт.

По корпусу прошёл гулкий удар, и палуба завибрировала под ногами. Стартовая тележка дала импульс, и реактор поймал его. В глубине корабля зародился звук — низкий, на грани слышимости, — и начал расти. Через минуту он выровнялся, и теперь я слышал его уже не ушами, а ощущал через кресло и кости.

— Розжиг есть, — доложил Мишка. — Держим.

— Контур лития на прогреве, — отозвался Лёха. — Двести сорок. Триста. Триста двадцать.

— «Гелион»?

— Подхватил. Мы на своём питании. Тележка больше не нужна.

— Отлично. Отстыковка.

Они перебрасывались этими фразами минут десять, и я слушал их вполуха, глядя в лобовое остекление на чёрную равнину под светом прожекторов.

— Магнитное сопло, готовность.

— Поле поднято. Геометрия ровная, отклонения нет.

— Ну и славно, — отозвался приятель. — Держитесь.

Гул изменился. Шаттл дрогнул. Потом ещё раз, сильнее, и я почувствовал, как меня вдавило в спинку. За остеклением взметнулась стена бетонной пыли, накрыла всё вокруг и тут же осталась внизу.

Мы шли вверх. Перегрузка держалась ровно, тяжёло, но вполне терпимо. Для тех, кто вырос на двух и одной десятой, это было почти привычно.

Планета удалялась. Сначала я видел стеклянную воронку целиком, с блестящими краями. Потом она стала пятном. Потом в поле зрения вошла чёрная полоса поваленного леса у горизонта, а за ней облака, которых я не видел с тех пор, как базу стерилизовали ядерной бомбардировкой.

Вскоре небо потемнело, а затем и вовсе стало чёрным. Примерно через час мы вышли на орбиту, и я впервые за всё это время увидел планету целиком. Она была серо-жёлтой, с чёткими завитками циклонов, и только в одном месте на ней виднелась крохотная светлая точка. Оттуда мы и улетели.

— Все живы? — спросил Мишка в общий канал.

Отсек отозвался нестройным гулом.

— Принято. Начинаю разгон. Устраивайтесь поудобнее, лететь нам ещё долго.

Лететь две недели в состоянии консервы — удовольствие ниже среднего. Тело затекло в первые же сутки. Дальше я перепробовал всё: сидел, лежал, полулежал, висел в обвязке, подкладывал скатку под поясницу, под колени, под шею. Не помогало ничего. Плохо было всегда, просто по-разному.

Заняться оказалось нечем. Полётом управляла автоматика. Мишка с Михеевым дежурили в кресле по очереди, Лёха раз в сутки обходил отсеки и слушал корпус. Остальные двести с лишним человек лежали, сидели и просто разговаривали.

Мы проговорили две недели подряд. Сначала перебирали то, что уже случилось. Потом начали строить теории о том, как вообще воевать с противником, который не думает, не боится и не ведёт переговоров. Идеи звучали разные, от толковых до совсем безумных.

Но в одном сходились все, без единого голоса против: застеклять планеты не выход.

Да, на «Монолите» это сработало, но если так пойдёт дальше, мы собственноручно сожжём объединённые галактики. Каждая застеклённая планета это не победа, а вычеркнутый мир, который больше никто никогда не заселит.