Книга Ненужная княгиня 1, страница 67 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

— Княгинюшка! — заявила она, косясь на Проньку. — Это все от гостей вчерашних. Все осведомляются о вашем здоровье.

Я удивленно нахмурилась, но тут же сообразила: это просто светская любезность. Вскрыв первое письмо ножом, только хмыкнула: подтаявший сургуч плохо скрывал грубый шов. Печать была сломана. А значит, все эти письма уже прочитал мой муж.

— Ступай на кухню, пока ты тут не нужна, — избавилась я от Проньки.

А едва девчонка ушла, внимательно посмотрела на Груню:

— Ну что, князь мою записку читал?

Та даже отпираться не стала, тут же повалилась в ноги:

— Читал, княгинюшка! Я из дома выйти еще не успела, как Прохор меня остановил. Сказал, барин велел лично ему докладывать, если вы кому-то писать надумаете, али с кем-то встречаться.

Я только вздохнула и, покачав головой, приказала ей встать:

— Поднимайся, нечего тут пыль вытирать.

— Вы не серчаете, княгинюшка? — она умоляюще прижала руки к груди.

— Не серчаю. Тем более знала, что так и будет. Ты вот что, Груня, принеси-ка мне письменный прибор. И вели никому меня не беспокоить.

Перебрав всю стопку писем, я наконец нашла то, что искала — тяжелый конверт с целой посольской печатью Долли Фикельмон. Мишель не рискнул его вскрыть.

Дрожащими руками я аккуратно сломала печать. Внутри, как в матрешке, лежал еще один конверт и записка от Долли.

«Дорогая княгиня, — быстро пробежала я глазами суховатый, официальный текст, от которого так и веяло холодной любезностью, — ...пан Крушинский все еще под наблюдением врача... ледяные компрессы... приглашаем вас на музыкальный вечер послезавтра...»

Этот конверт я открыто положила в шкатулку, а сама, затаив дыхание, вскрыла второй, внутренний конверт.

Сердце заколотилось, стоило мне увидеть резкий, угловатый почерк со стремящимися вверх строчками.

«Моя драгоценная, моя бесподобная Мари! — я ощутила, как в груди стало тесно. — Я был счастлив увидеть вас в добром здравии. И бесконечно рад, что вы не остались равнодушны к бедному пану Крушинскому...»

Надо ли говорить, что пальцы дрожали, а взгляд заволокло от нежданных слез? И нет, это вовсе не я, взрослая, умудренная житейским опытом женщина двадцать первого века, так растаяла от простой записки. Но что-то осталось во мне от прежней Марии. Возможно, кусочек ее души. И сейчас он, что называется, трепетал от радости.

Я позволила себе эту минутную слабость. Позволила нескольким слезинкам упасть с ресниц на письмо и даже всхлипнула тихонько, глядя, как расплываются чернила. А потом прижала записку к груди, где металось, пытаясь выпрыгнуть, сердце.

Но, услышав шаги горничной, быстро вытерла глаза и бросила записку в камин, где пылали угли. Через мгновение от слов Мещерского остался лишь пепел, а я выпрямила спину и сделала вид, что ничего не случилось.

— Поставь здесь, — голос прозвучал ровно, хотя это далось мне с трудом.

Груня, оставив поднос, ретировалась. Я отложила в сторону несколько светских писем, взятых для виду, и подошла к секретеру. Пальцы сами потянулись к знакомой шкатулке. Полированное дерево было прохладным и успокаивающим.

Внутри лежал письменный прибор — малахитовая чернильница в серебре, подарок отца Марии. В памяти всплыл образ девочки, разглядывающей причудливые узоры на камне. Теперь это были и мои воспоминания.