Книга Ненужная княгиня 1, страница 65 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

В дверь постучали, и на пороге возникли хозяева дома вместе с князем Барятинским.

— Мари, прощайся. Мы едем, — бросил Мишель, не скрывая раздражения.

Я медленно подняла на него повлажневшие глаза и позволила губам испуганно дрогнуть.

— Дарья Федоровна, — прошептала, обращаясь к графине и томно прижимая руку к груди. — Как мне благодарить вас? Я так испугалась, думала, сердце разорвется...

Жест был рассчитан и на мужа — я заметила, как его взгляд на мгновение задержался на моем декольте. Пока он пытался это осмыслить, я успела шепнуть Долли, наклонившись к ней якобы от слабости:

— Напишу вам завтра.

Она с теплой улыбкой кивнула и обняла меня на прощание. Я же безвольно оперлась на руку «заботливого» супруга, и мы покинули палацио.

Дома я разыграла целый спектакль: жалуясь на мигрень, отправила Проньку за уксусом для висков и горячим шоколадом «для подкрепления сил». А сама, ожидая, пока слуги наполнят мне ванну, заперлась в спальне и принялась за главное — составление записки Долли.

Перо в моих пальцах то замирало, то вновь скрипело по бумаге. Как спросить о Мещерском, чтобы не вызвать подозрений? К тому же я не уверена в роли самих Фикельмонов. Так уж ли случайно Долли поставила меня в пару с паном Крушинским? Что если ее попросили об этом? Но друг или враг — вот в чем вопрос.

В итоге родились изящные, полные светской учтивости строки с благодарностью за гостеприимство. И лишь в самом конце, под видом женской сентиментальности, я вплела нужную фразу:

«...Беспокоит меня мысль о бедном пане Крушинском. Чувствую себя виноватой — этот доблестный муж пострадал, защищая меня. Осмелюсь ли спросить, как его здоровье?»

Под таким соусом любопытство выглядело естественно. Оставалось надеяться, что Долли Фикельмон, известная своей проницательностью, прочтет между строк именно то, что мне нужно.

Всю ночь записка пролежала у меня под подушкой. А утром я вручила ее Груне:

— Отправляйся в дом Фикельмонов и лично передай Дарье Федоровне. Будут спрашивать, от кого, скажешь — от княгини Барятинской, но в руки, кроме графини Фикельмон, никому не давай. Поняла?

Строгий тон заставил ее испуганно закивать:

— Княгинюшка, все-все сделаю, не сумлевайтесь! Я тут давеча узнала кое-что про Чичолу. И слух в людской пустила, как вы велели...

За дверью раздались звуки. Это Пронька поднималась по лестнице с завтраком.

Мы с Груней переглянулись.

— Иди, — тихо сказала я. — Потом все расскажешь.

А сама откинулась в кресле и вернула на лоб смоченную в уксусе тряпицу.

— Ох, горе-то какое! — преувеличенно громко и жалостливо запричитала Груня, едва дверь открылась. — Барыне нашей плохо совсем, никак помират.

— Типун тебе на язык! — беззлобно огрызнулась я, но тут же, опомнившись, сама застонала: — Иди живо! Принеси мне свежих нюхательных солей из лучшей аптеки, да смотри, не задерживайся, а то выпорю!

От последних слов Пронька запнулась и едва не уронила поднос. Я поймала ее затравленный взгляд, брошенный на меня и на Груню. Он заставил меня призадуматься. Может, я насчет нее ошибаюсь? Что если вовсе не подкупили девчонку, ведь она и для служанки глуповата? Что если ее заставляют шпионить под угрозой расправы?

Позавтракав и сослав Проньку обратно на кухню, я легкой походкой проследовала в гостиную. А затем, скинув туфли, стрелой метнулась в спальню и прильнула ухом к двери, ведущей в покои мужа.