Книга Ненужная княгиня 1, страница 69 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Мишель поколебался, прежде чем взять письмо. Видимо, не хотел, чтобы жена заподозрила, будто он ей не доверяет. Пробегался глазами по строчкам, чуть заметно поморщился и вернул мне бумагу.

— Каподимонте, значит... — произнес задумчивым тоном. — Надеюсь, к ужину ты вернешься.

— К ужину? — в последний момент мне удалось завуалировать настороженность под любопытство. — У нас будут гости?

— Нет, — он снова окинул меня тем странным взглядом. — Но мы давно не ужинали вдвоем. И знаешь, Мари, я тут подумал... Нам стоит вновь попытаться... Что скажешь?

Я буквально заледенела, когда его рука потянулась ко мне и коснулась щеки. Улыбка застыла у меня на губах.

— Да... конечно... — слова выталкивались через силу, а сердце стучало где-то в висках. — Ты прав, мы должны попытаться...

Какой кошмар! Он говорит о наследнике! Он хочет «исполнить супружеский долг»!

Мне казалось, что я самым позорным образом потеряю сознание, когда муж притянул меня к себе. И лучше бы потеряла. Потому что когда его губы коснулись моих, я поняла, что к нему испытывала жена.

Ничего.

Ни любви, ни страсти, ни даже острой ненависти. Лишь ледяное, безжизненное равнодушие. Воспоминание об этом чувстве накрыло меня, как волна: она отдавалась ему, будто шла на плаху, с тем же оцепенением и покорностью судьбе. Ее брак был не союзом, а наказанием. Искуплением.

И тогда, как удар кинжала, разум пронзила другая картина. Утренняя тошнота. Легкая тяжесть внизу живота. И всепоглощающий, животный ужас, когда на белье проступило алое. Выкидыш. На третьем месяце.

«Кара, — прошептала она тогда в пустоту, не в силах даже плакать. — Это кара за тебя, Стас. Я не заслужила быть матерью».

Она приняла и это. Как приняла холодность мужа, его измены, свою болезнь. Все было частью одной епитимьи, наложенной ею же самой за гибель любимого.

А теперь его губы жгли мои, его руки сжимали мои плечи, он ждал привычной покорности. Но я не собиралась быть жертвой.

Резко, почти с силой, отстранившись, сделала вид, что закашлялась, и прикрыла рот платком.

— Прости, Мишель, — выдавила, делая глаза влажными от искусственно вызванных слез. — Я... я все еще так нервничаю после вчерашнего. И этот дождь... У меня голова раскалывается.

В его глазах мелькнуло раздражение, но он тут же взял себя в руки. Маска любезного супруга вернулась на место.

— Конечно, душа моя. Я понимаю. Поезжай с графиней, подыши воздухом, — он снова потянулся ко мне, но на этот раз лишь поправил прядь волос, выбившуюся из-под чепца. Жест был отстраненно-собственническим. — Но помни о нашем вечере.

Не дожидаясь новых «ласк», я кивнула и, подобрав юбки, почти выбежала в коридор, к ожидавшему у дверей лакею, державшему мою шубку.

Когда карета Шиловской тронулась с места, я откинулась на спинку сиденья и позволила телу содрогнуться в одной-единственной, сухой, неприязненной судороге. А потом тщательно вытерла губы платком.

Терла их до тех пор, пока они не стали гореть. Но даже тогда я продолжала чувствовать влажное прикосновение князя.

Может, поэтому дорогу до Каподимонте запомнила плохо. Просто поняла, что карета едет сначала вниз, потом вверх, и в голове всплыло, что Каподимонте — это Capo di monte — «Голова, вершина горы».

Когда наконец карета остановилась и лакей открыл дверь, я с долей изумления уставилась на здание — темно-серый камень колонн и арок элегантно соединялся с терракотово-красными стенами. Туи, эвкалипты, экзотические кустарники в алых зимних ягодах служили обрамлением этой жемчужине архитектуры, а дальше... дальше простирался Неаполитанский залив! Удивительное место, о котором я столько слышала и которое не видела, хотя провела в Неаполе уже немало дней.