Книга Ненужная княгиня 1, страница 103 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Однако внезапное воспоминание заставило резко сесть:

— Вы были гардемарином? Но ведь когда мы с вами встретились в первый раз, вы служили поручиком в Кабардинском полку.

Я уставилась на него, пытаясь понять: это новая проверка или даже прежней Марии многое было о нём неизвестно?

— Да, я был воспитанником Морского кадетского корпуса, — ответил он, ничуть не волнуясь. — Провел там три года. У нас была обязательная практика на кораблях, так что кое-какой опыт имеется.

По губам Станислава скользнула улыбка, наполненная ностальгией.

— Славные были времена, — подытожил он.

— Почему же вы не остались во флоте?

— Хотел, но матушка больно тревожилась. А ваш брат Александр Иванович посодействовал через связи свои, чтобы меня перевели в кавалерию.

В воспоминаниях, доставшихся мне от Мари, Мещерский и её старший брат крепко дружили. А со своей стороны как историк я помнила, что этот самый Александр Иванович впоследствии стал шефом кабардинцев, а затем и генерал-фельдмаршалом. Значит, и правда связи там были.

Меня охватило странное чувство. Так волнительно и всё еще непривычно было осознавать себя частью истории.

— А вы? — осторожно спросила я. — Привязывались к мачте?

— Боже упаси, — в голосе Станислава зазвенела искренняя, мальчишеская веселость. — Меня за такое матушка отходила бы нагайкой по всему, что ниже спины. И не посмотрела бы, что я на две головы её выше. А капитан наш учил так: если страшно — сцели зубы и делай, что должно. А орать будешь, когда на берег сойдёшь.

Он рассказывал еще — о том, как на учениях в Финском заливе они по ошибке высадились на чей-то частный остров и были встречены разгневанной дамой в ночном чепце с ружьём. О том, как в Кронштадте на спор съели целое ведро солёных огурцов, и потом их рота неделю ходила, как по минному полю.

И каждый раз, смеясь, он вплетал в рассказ ниточки нашего общего прошлого. Точнее его — и Мари.

— ...а помните, как я с коня свалился при джигитовке? Хотел на вас впечатление произвести, да только всех насмешнил. А вы тогда сказали, что у меня свинцовая голова...

Или:

— ...ну, прямо как та поездка в Петергоф, когда мы с вашим братом...

Я замирала на секунду, кровь стыла в жилах, а мозг лихорадочно рыскал по обрывкам чужих воспоминаний, пытаясь найти хоть какой-то намёк, хоть тень картины, чтобы кивнуть и сказать: «Ах, да, как же, помню!» Чаще всего — не находила. Отвечала уклончиво: «Ох, уж эти мальчишеские проказы…» или «Время-то как летит…». Голос звучал неестественно плоско.

Но ему, кажется, было плевать. Мещерский увлекся самим процессом — отгонять шторм словами, создавать в этой трясущейся, темной коробке иллюзию тепла и безопасности для любимой Мари. И в этом была своя, мучительная нежность.

Вдруг в дверь слабо поскреблись.

— Княгинюшка… — донесся жалобный шепот. — Можно я… тут побуду? Одна-то я там… того… больно страшно.

Это была Груня. Её голос дрожал от ужаса, вполне реального и осязаемого.

На меня нахлынуло облегчение — острое и почти постыдное. Вот она, спасительная диверсия!

— Войди, Груня, — сказала я быстро, почти с жаром. — Иди сюда.

Дверь приоткрылась, впуская её сжавшуюся фигурку. Она вошла и робко прижалась к стене, будто боялась занимать место.

— Садись в ногах, — указала я на свободное место в изножье своей койки. — Только не раскачивайся, а то свалишься.