Книга Чужой ребенок, страница 24 – Элли Чэндлер

— Да.

— Вы это понимаете?

— Я это понимаю лучше вас. — Он посмотрел на меня в первый раз за поездку. — Екатерина Андреевна, я предлагаю не то, чего вы стоите. Я предлагаю то, что могу взять, не объясняясь ни перед кем. Вас сейчас не возьмёт ни одна фирма в этом городе, и вы это знаете, вы утром пробовали.

Слушать было тяжело.

Он говорил без жалости, ровно, и от этого дышалось легче.

Я смотрела на его профиль и пыталась понять, где здесь ловушка.

Мужчина подобрал меня у чужого офиса, читал моё резюме с пола и через двадцать минут предлагает работу. Двое суток назад я верила человеку восемь лет и осталась на лавочке. Внутри у меня всё кричало: не бери, не влезай, за это выставят счёт.

А следом шло второе, тише и честнее: мне негде ночевать.

— Согласны?

— Мне нужен аванс, — сказала я. — Мне сегодня негде ночевать.

Он кивнул. Сообщение про пробки вызвало бы у него столько же эмоции.

— Аренда однокомнатной на Автозаводской. Восемь месяцев, оплачено вперёд из аванса, договор на ваше имя. Из зарплаты я буду вычитать половину, пока не закроется. Это долг, Екатерина Андреевна. Не подарок.

— Мне так удобнее.

— Я заметил.

Он подал мне телефон.

— Диктуйте паспортные данные.

— У меня нет паспорта.

Пауза.

— Ясно, — сказал Станислав. — Значит, сначала МФЦ.

Работала я в подвале.

У холдинга Ковалёва три этажа в бизнес-центре на Дубининской, а архив с коробками стоит на минус первом: стеллажи, стол, лампа, кулер в углу. Окон нет. Вентиляция гудит.

Меня оформили в пятницу, а в понедельник я спустилась туда в восемь утра и вышла в одиннадцать вечера.

Двадцать шесть коробок. Я разложила их по юрлицам, потом по годам, потом завела таблицу.

Первую неделю у меня немели пальцы от бумажной пыли, и я мыла руки по восемь раз в день. К концу второй я перестала замечать подвал. Я нашла первую дыру на четвёртый день: договор поручительства две тысячи девятнадцатого года, подписанный человеком, чья доверенность закончилась за одиннадцать дней до подписи.

Я положила справку Станиславу на стол в четверг вечером.

Он прочитал её при мне, стоя.

— Хорошо, — сказал он и вернул листок. — Ещё двадцать пять коробок.

Ни «спасибо», ни «отлично, Екатерина Андреевна». Я вышла от него и в лифте поймала себя на том, что улыбаюсь.

Квартира на Автозаводской была тридцать два метра, с продавленным диваном и чужими шторами. По вечерам я ела гречку с сосиской, стирала блузку в раковине и вешала её на батарею. Я купила себе паспорт, две блузки на распродаже и кроссовки своего размера.

Синий халат висел на крючке в прихожей. Я его не надевала. Я его и не выбрасывала.

По ночам я просыпалась в три и лежала с открытыми глазами. В эти часы ко мне приходило всё сразу: опенспейс, коробка, кактус, лицо Ленки, отвернувшейся к монитору. Я проговаривала им всем ответы, не сказанные вовремя, и от этих ответов становилось хуже.

Утром я вставала, ела гречку и спускалась в подвал.

Работа меня держала. Пока я читала бумагу, во мне работала одна голова, и голова эта была здоровой. Я поняла тогда простую вещь: думать — это единственное место, где меня никто не достанет.

Так прошло девятнадцать дней.

Сергей позвонил в среду, в обед.

Я сидела в подвале над коробкой с уступками, увидела на экране его имя и почувствовала, как под рёбрами всё сжалось в комок.