Книга Чужой ребенок, страница 79 – Элли Чэндлер

Телефон лежал на подлокотнике. Я взяла его свободной рукой, открыла ленту и стала листать одной рукой, как листают все.

Вторая новость сверху была про Вику.

Заголовок отраслевого издания. Я прочитала два раза.

Задержана по подозрению в мошенничестве. Микрофинансовая контора на Щёлковской, оформление кредитов на чужие документы, шестнадцать эпизодов. Мера пресечения — заключение под стражу. Фотография из зала суда: женщина в куртке, за стеклом, лицом вниз.

Ей тридцать шесть лет.

Я смотрела на эту фотографию, и Соня ела, и часы в холле щёлкали.

Внутри у меня было ровно.

Я подумала про Артёма. Ему сейчас три года, он живёт с отцом на Профсоюзной, у него есть бабушка через дорогу и синий ночник на розетке. Костя пишет мне раз в полгода — коротко, без подробностей, просто чтобы я знала.

Мальчик вырастет и когда-нибудь всё это прочитает.

Ниже, в той же ленте, промелькнуло другое.

Кто-то из бывших коллег выложил старое фото с корпоратива, и в комментариях его спросили, где теперь Костров. Ему ответили в двух словах: живёт у матери, работает где-то на складе, не пьёт вроде.

Я дочитала до точки.

Полтора года я ждала этих новостей. Я представляла себе их на кухне на Автозаводской, в три часа ночи, с наушниками на голове, и мне казалось, что в тот день, когда они придут, я почувствую что-то огромное.

Я сидела в кресле с ребёнком на руках и ничего огромного не чувствовала.

Их истории кончились. Моя — нет.

Вот и вся разница, и другой не будет.

Я выключила телефон и положила его экраном вниз на подоконник.

Соня доела, отвалилась и посмотрела на меня мутными глазами.

— Ну что, — сказала я ей. — Спим?

Она согласилась.

Сзади скрипнула дверь.

Стас вошёл в носках, без пиджака, с закатанными рукавами — он приехал час назад и, судя по запаху, успел поставить чайник.

— Уснула? — спросил он шёпотом, останавливаясь у кресла.

— Почти.

Он наклонился и поцеловал меня в макушку, потом в висок. Потом посмотрел на дочь и осторожно поправил ей одеяло у подбородка двумя пальцами.

— Давай я отнесу, — сказал он, протягивая руки.

— Ещё минуту.

Он выпрямился и остался стоять рядом, положив ладонь мне на плечо.

Мы смотрели в окно.

Снег шёл ровно, без ветра, и оседал на дорожке к воротам.

В детской у Сони на розетке горит синий ночник. Я купила его в первую же неделю, сама, не объясняя никому зачем.

Мне тридцать пять лет.

У меня есть дочь, спящая у меня на руках. У меня есть мужчина, ни разу за четыре года меня не пожалевший и ни разу не бросивший. У меня есть имя, работа и подпись, стоящая денег.

И у меня есть то, чего у меня не было в тридцать один.

Я знаю, из чего я сделана.

Меня разобрали до основания и выбросили на улицу в халате, и я собрала себя обратно своими руками, по одной детали, ночь за ночью. Такое знание не отнимается.

Я поднялась с кресла, придерживая Соню, и пошла в детскую.

Стас погасил за нами свет.