Книга Чужой ребенок, страница 22 – Элли Чэндлер

Я проработала там пять лет и ушла в холдинг на деньги. Игорь Петрович Разумовский тогда сказал мне: иди, набирайся, дверь для тебя открыта.

Я шла пешком сорок минут, потому что двести рублей мне были нужнее.

Секретарь в приёмной подняла глаза, и я увидела, как её лицо проехало сверху вниз по моей куртке.

— Вы к кому?

— Соловьёва. К Игорю Петровичу. Мне назначено. — Я утром звонила ему с телефона Валеры.

— Присядьте.

Я села на кожаный диван и продержала спину прямой сорок минут. Мимо ходили люди в костюмах. Двое парней из молодых прошли, посмотрели на мои кроссовки и заговорили тише.

Разумовский принял меня в одиннадцать сорок.

Кабинет тот же: сукно на столе, гравюры, кофейная машина за спиной. Он постарел, шея болталась в воротнике.

— Катерина. — Он встал, но руки не подал, и я это отметила. — Садись.

Я села и положила перед ним свой листок.

Он на него не посмотрел.

— Мне звонили вчера, — сказал он. — Из твоего холдинга. Служба безопасности.

— И что вам сказали?

— То, что все уже знают. — Он снял очки и потёр глаза. — Кать, ты умный человек, поэтому я скажу прямо, а ты не обижайся.

— Говорите.

— Ты сгорела.

Я держала лицо.

— Двенадцать лет практики, — сказала я. — Восемь выигранных дел за последние три года. Арбитраж по Твери я вытащила одна, вы про него читали.

— Я про него читал.

— Тогда о чём мы говорим?

Он положил очки на сукно.

— Мы говорим о том, что вчера сорок человек слышали, как беременная женщина кричала при свидетелях, что юрист Соловьёва предлагала ей деньги за аборт. К обеду это ушло в три чата. К вечеру мне это переслали дважды. — Он развёл руками. — Юридическая Москва размером с деревню, ты сама знаешь.

— Это ложь. Там нет ни одного доказательства.

— Мне доказательств не надо, Катя. И им не надо. — Он смотрел на меня почти с жалостью, и от этой жалости мне хотелось выйти в окно. — Я тебя возьму, а завтра клиент спросит: а это правда, что у вас та самая работает? И я буду объяснять. Понимаешь? Я не хочу объяснять.

Внутри у меня начало подниматься. Горячее, от груди к горлу.

Я знала этот кабинет. Я сидела в нём в две тысячи семнадцатом, ночью, в новогоднюю ночь, и переписывала ему договор, потому что клиент горел. Я ездила к нему в больницу, когда он лежал с сердцем, и возила ему документы на подпись.

— Игорь Петрович, — сказала я. — Возьмите меня без имени. Договорной отдел, бумажная работа. Я не буду выходить к клиентам.

Голос у меня всё-таки дрогнул на последнем слове. Я услышала это и возненавидела себя.

— Кать.

— Я вам ночами писала.

— Помню.

— Тогда возьмите.

Он молчал секунд пять.

— Полгода переждать надо, — произнёс он наконец. — Осядет. Потом позвони.

Полгода. У меня в кармане лежало двести рублей.

Я сидела и смотрела на его руки, на сукно, на очки, лежащие дужками вверх.

Мне хотелось сказать ему: Игорь Петрович, мне сегодня ночевать негде. У меня нет паспорта. Я вчера спала на диване в хостеле, и мне за койку заплатил патрульный из своего кармана.

Слова стояли у меня в горле готовые. Я их проглотила.

Я знала, что будет дальше: он охнет, засуетится, достанет из ящика конверт и даст мне денег. И выйду я отсюда женщиной, взявшей милостыню. После этого возврата в профессию нет.

Просить работу — это одно. Просить жалости — совсем другое, и я поняла, что скорее сдохну.