Книга Чужой ребенок, страница 25 – Элли Чэндлер

Я взяла на четвёртом гудке.

— Да.

— Живая, значит. — Голос ленивый, домашний. — А то мне сказали, ты по хостелам.

Я молчала.

— Кать, я по делу. Тебе завтра привезут документы. Отказ от прав на квартиру и соглашение об урегулировании. Подпишешь, отдашь курьеру.

— Взнос вносила я. Платежи идут с моей карты сорок один месяц.

— Ты слушать умеешь? — Он повысил голос. — Я тебе объясняю по-человечески. Ты подписываешь и уходишь тихо. Иначе я подаю на тебя за клевету и за то, что ты сделала с Викой.

— Что я сделала с Викой?

— Ты предлагала ей деньги за аборт. У неё скриншоты. У неё сорок свидетелей, слышавших, как ты требовала «показать доказательства». — Он усмехнулся. — Юрист, ты хоть понимаешь, как это будет выглядеть в суде? Беременная женщина против бесплодной бабы, от зависти лезущей к чужому ребёнку.

Я держала телефон и смотрела в стеллаж.

— Дальше, — сказала я.

— Что «дальше»?

— Договаривай. Ты же не всё сказал.

Он и договорил.

Он говорил про то, что четыре года жил с калькулятором вместо женщины. Что у меня в постели надо было записываться. Что я даже забеременеть не смогла, потому что во мне всё сухое и мёртвое. Что Вика в тридцать три выглядит на двадцать пять, а я в тридцать один — на сорок. Что он терпел меня из жалости, а квартиру мне подарить он не обязан.

Я слушала до конца.

Я не бросила трубку, и вот это меня потом мучило сильнее всего. Я стояла и глотала каждое слово, как полагается по чину.

— Курьер завтра к двенадцати, — закончил он. — Не дури.

— Серёж.

— М?

— Скинь мне это соглашение на почту. Я почитаю.

— Вот. — Он даже подобрел. — Вот это разговор.

Он отключился.

Я положила телефон на стол экраном вниз.

До туалета я дошла на автомате.

Заперлась в кабинке, села на опущенную крышку, зажала рот ладонью — и меня прорвало.

На набережной я держалась. В хостеле держалась. Тут меня выламывало: я хваталась за колени, раскачивалась, и звук всё равно шёл наружу сквозь пальцы.

Я плакала не по квартире. Квартира — это сорок один платёж, это доказуемо, это выигрывается за два заседания.

Я плакала оттого, что он был прав.

Внутри у меня сидела женщина четырнадцати лет с чужой фразой про спайки, и эта женщина всё, что он сказал, приняла к сведению. Сухая. Мёртвая. Калькулятор. Она кивала на каждом слове.

Двадцать минут назад я нашла в коробке восемнадцатый год и вычислила подложную уступку. Я умная. Я хорошая. И один звонок разобрал меня до фундамента, потому что фундамент у меня был гнилой с четырнадцати лет.

Дверь туалета хлопнула.

— Екатерина Андреевна.

Я замерла и перестала дышать.

— Тут женский, — выговорила я.

— Тут этаж мой. — Шаги. — На третьем ремонт, все ходят сюда. Выходите.

— Я работаю.

— Вы плачете в кабинке. Выходите, у меня в руках ваша справка по восемнадцатому году, и у неё есть вопросы.

Я вытерла лицо рукавом, встала и открыла задвижку.

Он стоял у раковин, со стопкой моих бумаг. Посмотрел на меня — распухшее лицо, красный нос, размазанная тушь.

Он не отвёл взгляд. И не сделал шаг ко мне.

— Кто? — спросил он.

— Бывший.

— Что хочет?

— Отказ от квартиры. Иначе иск о клевете.

Станислав кивнул, положил бумаги на подоконник и достал из внутреннего кармана платок. Белый, глаженый. Протянул мне на раскрытой ладони.

Я взяла.

— Теперь слушайте меня, — сказал он. — Я вас жалеть не буду. Жалеют покойников, а вы живая.