Книга Чужой ребенок, страница 26 – Элли Чэндлер

У меня опять пошли слёзы, и я их вытерла его платком.

— Вы двадцать минут назад нашли мне дыру на двести миллионов, — продолжал он. — А сейчас сидите на унитазе и рыдаете, потому что мужчина сказал вам, что вы сухая. Он вам сказал это ровно потому, что больше ему сказать нечего. У него нет ни бумаг, ни позиции, ни денег на процесс. У него есть одна работающая кнопка, и он на неё жмёт.

— Она работает, — сказала я.

— Я вижу. — Он выдержал паузу. — Поэтому выплесните это сегодня. Всё, до дна, здесь, сейчас, в моём туалете. Я подожду.

Я стояла с платком в руке и смотрела на него.

— А завтра, — сказал Станислав, — мы начинаем выигрывать.

Он забрал бумаги с подоконника и пошёл к двери.

— Соглашение не подписывайте, — бросил он, не оборачиваясь. — Пришлите мне текст. И начните с сегодняшнего дня писать всё: даты, звонки, кто что сказал, кто при этом стоял. Каждый день, до сна.

Дверь закрылась.

Я подошла к раковине и умылась ледяной водой.

Из зеркала на меня смотрела женщина с опухшими глазами. Я разглядывала её, наверное, минуту.

И вот что я поняла у этой раковины.

Ему нужна квартира и нужно, чтобы я не дошла до суда. Каждое слово было инструментом и подбиралось с расчётом на четырнадцатилетнюю девочку внутри меня.

Он на неё жал.

Значит, он знал, что она там есть. Знал все четыре года и ждал момента.

Я убрала платок в карман.

Потом достала телефон, открыла заметки и напечатала первую строку.

«5 ноября, 12:41. Входящий, С. Требует подписать отказ. Угроза иском о клевете. Свидетелей нет, запись есть».

Записи у меня не было.

Со следующего звонка была.

Соглашение он мне так и не прислал.

Я написала Сергею на почту в тот же вечер: пришлите текст, ознакомлюсь. Ответа не было три дня. Курьер к двенадцати тоже не приехал.

Я разобралась в этом за минуту. Никакого готового соглашения у него нет. Есть блеф: напугать, дожать голосом, получить подпись под угрозой, пока я на дне и не соображаю. Юрист составляет документ и присылает. Человек с пустыми руками кричит про иск и вешает трубку.

Я записала звонок целиком — второй, вечерний, он позвонил добить. Диктофон в телефоне, приложение поверх разговора. Сорок одна минута его голоса: про калькулятор, про сухое и мёртвое, про то, что квартиру он мне дарить не обязан.

Я сохранила файл в трёх местах и легла спать. В эту ночь я спала ровнее, чем все предыдущие.

Я лежала и разбирала перемену в себе. Три недели назад его голос ломал меня в туалетной кабинке. Сегодня тот же голос я разложила на сорок одну минуту доказательства и убрала в папку. Слова остались прежними. Изменилась я: между мной и его словами встала работа, и работа держала.

Работать 24/7 оказалось не подвигом, а спасением.

Я приходила в подвал к восьми и уходила, когда охрана начинала обход. Двадцать шесть коробок я закрыла за три недели вместо обещанного месяца. К декабрю я знала фармацевтическую группу Ковалёва лучше их собственного юротдела: где залог висит на воздухе, где поручитель давно ликвидирован, где уступка подписана задним числом, а подписант в тот день лежал в больнице.

Станислав заходил ко мне вниз через день. Спускался по лестнице, вставал у стеллажа, забирал очередную справку, читал стоя. Иногда задавал один вопрос. Уходил.

Он ни разу меня не похвалил, и я поймала себя на том, что живу от справки к справке ради этой его короткой паузы над листом.