Книга Чужой ребенок, страница 29 – Элли Чэндлер

Вика ходила в мой кабинет каждый день. Вика вела там свои разговоры, уверенная, что она хозяйка и что её никто не слышит.

Я сидела и очень долго смотрела на неё в кресле.

Потом закрыла ноутбук, налила себе воды и постояла у окна.

Я не чувствовала торжества. Внутри стояла та же холодная ясность, с ней я когда-то входила в зал заседаний и клала на стол документ с датой в углу.

Мелькнуло и другое, коротко: то, что я делаю, — за гранью. Чужой сервер, чужие камеры, чужие разговоры. Год назад я бы вычеркнула такое доказательство из дела и отчитала бы помощника, притащившего его мне.

Я подержала эту мысль секунду и отпустила.

Они забрали у меня дом, имя и работу за четыре минуты, и никто не спросил, по правилам ли. Правила закончились в тот день, когда меня вывели на набережную в халате.

У меня появились глаза и уши в стане врага. Оставалось дождаться, пока они сами скажут вслух то, что мне нужно.

— …а стенку эту снесём.

— Там несущая.

— Саня спрашивал, говорит, можно. Он смотрел планировку.

Я поставила на паузу и сняла наушники.

Половина второго ночи. Кухня на Автозаводской, ноутбук на столе, кружка остывшего чая. За окном пустая улица и один горящий подъезд напротив.

Я слушала их четвёртую ночь подряд.

Архив хранил девяносто суток. Камер в холдинге стояло двадцать две, микрофоны — в трёх переговорных и в кабинетах руководства. Мой бывший кабинет числился кабинетом руководителя направления, значит, микрофон там был.

Я скачивала архив кусками, по ночам, через прокси, и складывала на внешний диск. Просмотреть девяносто суток с двадцати двух камер человек не может. Я делала иначе: выбирала камеру в моём кабинете, гнала запись на шестнадцатикратной скорости и останавливалась там, где в кадре появлялись люди.

Работа шла медленно и тупо. Первые три ночи я вытащила из этого сорок минут пустоты: Вика листает телефон, Вика пьёт чай, Вика поправляет волосы перед чёрным экраном компьютера.

Смотреть на неё в моём кресле было отдельной пыткой. Она сидела там по-хозяйски, с ногами, ела мандарины и складывала кожуру в мою стеклянную подставку для ручек. За стеклом ходили люди, работавшие со мной семь лет, и никто из них ни разу не заглянул спросить, что она вообще тут делает.

Я ставила запись на паузу, уходила курить на балкон — я начала курить на второй неделе — и возвращалась.

На четвёртую ночь я нашла разговор про ремонт.

Я надела наушники и отмотала назад.

Сергей сидел на моём диване для посетителей. Вика — в моём кресле, боком, свесив ногу с подлокотника.

— Там несущая, — повторил Сергей.

— Сань спрашивал, говорит, можно. Он смотрел планировку. — Вика качнула ногой. — Серёж, ну там комната восемнадцать метров и коридор. Кровать всё равно надо двигать, я в этой спать не буду.

— Кровать поменяем.

— Кровать поменяем, шкаф поменяем, — Вика загнула палец, — и плитку в ванной, у неё эта плитка серая, как в морге.

Я сидела с прямой спиной и слушала, как обсуждают мою плитку.

Плитку я выбирала три недели. Я ездила по салонам, привозила образцы, прикладывала к стене при разном свете.

— Денег нет, — сказал Сергей.

— Ты о чём вообще? — Вика повернулась к нему всем корпусом. — У тебя же ипотека идёт с её карты.

Пауза в записи. Три секунды.

— Идёт, — сказал Сергей.