Книга Чужой ребенок, страница 32 – Элли Чэндлер

Потом встала.

Ноги не держали. Я села обратно на табурет и вцепилась в его край обеими руками.

Семнадцать лет. Семнадцать лет я носила в себе фразу усталого хирурга, сказанную матери вполголоса над моей койкой. Я строила поверх неё карьеру, я не подпускала к себе людей близко, я в тридцать один год приняла от чужой женщины приговор без единого анализа.

И вот эта же женщина сидит в моём кабинете и объясняет своему любовнику, что всё было ровно наоборот.

Меня начало разбирать изнутри.

Меня разобрало на кухонном табурете, в три часа ночи, и продолжалось это минут сорок.

Я смеялась и плакала одновременно, и одно переходило в другое без границы. Я сидела, обхватив себя руками, раскачивалась и издавала звуки. При свидетелях мне было бы за них стыдно.

Я здорова.

Со мной всё в порядке. Внутри у меня работает. Хирург на Каширке в девяносто девятом сказал матери фразу над спящей четырнадцатилетней девочкой, и эта фраза съела у меня семнадцать лет.

Я вспоминала себя в двадцать три, когда бросила парня, потому что он заговорил о детях. Себя в двадцать шесть, когда отказалась от отношений с человеком, у него уже была дочь. Себя в двадцать девять, в кабинете гинеколога, куда я так и не дошла со своими вопросами, потому что боялась услышать вслух.

Я не пошла к врачу за семнадцать лет ни разу. Я боялась подтверждения.

А подтверждения не было. Была фраза уставшего мужчины в белом халате, брошенная в сторону, и был ребёнок, принявший её за приговор.

Полтора года мы с Сергеем не предохранялись. Полтора года он молча складывал это в счёт против меня и однажды выложил мне на диван вместе с бокалом.

Он был бесплоден. Он.

И он повторял мне про мою поломку, потому что ему так спокойнее.

Я встала, дошла до ванной и умылась. Из зеркала на меня смотрела женщина с распухшим лицом, и лицо у неё было живое.

Я вернулась на кухню, села и написала в таблицу одну строку.

«Аудиофайл 29.10, 14:47. В. подтверждает: ребёнок от третьего лица; С. не способен к зачатию; мотив — завладение имуществом. Свидетель — К., тренер».

И вот тут во мне встало то, чего раньше не было.

Раньше я хотела вернуть. Квартиру, имя, право войти в свой дом.

Теперь я хотела другого.

Я хотела, чтобы Вика услышала собственный голос при людях. Я хотела видеть лицо Сергея в ту секунду, когда до него дойдёт, что он четыре года держал женщину в чёрном теле за свой собственный диагноз. Я хотела, чтобы им обоим стало так, как было мне на Пресненской набережной в халате.

Была во всём этом одна вещь, о ней я думала отдельно и долго.

Мне полагалось броситься к врачу. Записаться, сдать всё, получить бумагу с печатью и прочитать своими глазами: здорова.

Я этого не сделала. Я откладывала неделю, потом ещё одну.

Я боялась. Семнадцать лет приговора не отменяются чужим разговором в наушниках, и внутри у меня сидело: а вдруг Вика ошиблась, а вдруг там и правда что-то есть, и тогда я потеряю единственное, что у меня появилось.

Я предпочла жить с надеждой. Надежда работала на меня, а бумага могла и не сработать.

Я легла в пятом часу и уснула мгновенно.

Впервые за полтора месяца — без снов.

В понедельник у Ковалёва было совещание по фармацевтической группе.

Меня позвали наверх, на третий этаж, в большую переговорную. Двенадцать человек: финансисты, двое из его юридического, аудиторы. Я села с краю, с папкой на коленях.