Книга Чужой ребенок, страница 23 – Элли Чэндлер

Я встала.

— Ты бумажку забыла, — сказал он.

— Оставьте себе.

Из кабинета я вышла, и меня начало трясти уже в коридоре.

Мне тридцать один. Вчера в это время у меня был кабинет с моим именем на двери. Сегодня меня выслушали из вежливости и посоветовали переждать полгода.

Дальше по коридору стояли зеркала во всю стену, я в них шла и видела себя целиком: чужая куртка, джинсы на шнурке, кроссовки с колготками. Женщина из очереди в собесе.

Я шла и рассыпалась.

Внутри у меня стояла обида, детская, огромная. Мне хотелось развернуться, войти обратно и крикнуть ему: я семь лет за вас пахала, я вам новогоднюю ночь отдала, вы мне на свадьбу были приглашены, вы у меня в списке гостей стоите четвёртым! А следом накатывал стыд, и он был тяжелее обиды, потому что стыдиться мне полагалось за них, а стыдилась я за себя.

Вот что делает публичное обвинение. Оно перекладывает стыд на того, в кого кинули.

Я нащупала в кармане листок, вытащила его — я не хотела оставлять своё имя в этом доме — и на повороте налетела плечом на человека.

Листок вылетел. За ним посыпалось всё, что я держала: пакет с халатом упал, оттуда вывалилась махровая синева и легла на паркет.

— Прошу прощения, — сказал мужчина.

Он присел первым.

Я увидела сверху: тёмное пальто, короткая стрижка, часы. Он собрал мой листок с пола, поднял халат за плечи, встряхнул его и аккуратно сложил обратно в пакет. Сделал это спокойно, без брезгливости, без спешки.

Потом выпрямился и протянул мне пакет.

Ростом он был выше меня на голову. Лет тридцать восемь. Лицо жёсткое, глаза светлые, и он смотрел мне прямо в лицо, ни разу не опустив взгляд на мою одежду.

— Ваше.

— Спасибо.

Он держал в другой руке мой листок. И читал его.

— Отдайте, — сказала я.

— Секунду.

Он дочитал до конца, не торопясь.

— Соловьёва, — произнёс он. — Тверской арбитраж. Пятьдесят четвёртый лизинговый спор.

— Откуда вы...

— Я был на той стороне. — Он поднял глаза. — Вы нас разложили за одно заседание. Я потом три дня разбирал вашу позицию, чтобы понять, где мы просели.

У меня что-то толкнулось в груди.

— Станислав, — сказал он и подал руку.

— Садитесь, подвезу.

Он стоял у машины на Мясницкой, спиной к капоту, и ждал меня.

— Мне некуда.

— Тем более садитесь.

Я села. В салоне пахло кожей и чем-то холодным, и я поймала себя на том, что подтягиваю рукава чужой куртки, пряча запястья.

Он вёл сам, молча, минут десять. Потом заговорил, глядя на дорогу.

— У меня есть работа. Плохая.

— Насколько плохая?

— Двадцать шесть коробок документов. — Он перестроился. — Я захожу в фармацевтическую группу, у них четыре юрлица и восемнадцать лет истории. Мне нужно понимать, где у них дыры: залоги, поручительства, старые займы, кривые уступки. Это разбор бумаги. Сидеть и читать. Никаких переговоров, никаких заседаний, никакого вашего имени в документах.

— Сколько?

— Восемьдесят тысяч в месяц.

Я смотрела в окно.

Восемьдесят. У меня в холдинге выходило четыреста с бонусами, и я торговалась за пятьсот. Я вела сделки, где комиссия юристов шла восьмизначная. Мне предлагали разбирать чужие коробки за восемьдесят тысяч, и предлагал это человек, читавший мою позицию по тверскому арбитражу три дня.

Внутри у меня поднялось и стало горячо. Я сглотнула.

— Это работа для помощника после института, — сказала я.